Две жизни - Владарг Дельсат

— Ещё пока нет, — хмыкает он в усы. — Пока она там, откуда всё началось.

— А, так это Ленинград! — понимаю я.

И вот теперь он мне, похоже, окончательно верит, потому что, наверное, не знать о Петрограде здесь — это как не знать о товарище Сталине там. Будённый расспрашивает меня, качая головой, а потом зовёт чекиста. Тот подходит, с интересом поглядывая на меня, потому что чекист был у дверей и не слышал нашего разговора, зато видел, как я с картой обращалась.

— Девчонку беречь как зеницу ока, — приказывает Будённый. — При первой же возможности её в Петроград!

— К товарищу Дзержинскому! — вспоминаю я. — Его же не отравили ещё?[4]

Что-то такое рассказывал товарищ комиссар, только я не помню, что именно. А вот чекисту становится явно не по себе. Он с тревогой смотрит на кивающего командарма. Такое ощущение, как будто они переговариваются о чём-то, а я беру в руки орден, рассматривая его. Даже и не верится, что он мой, ну, то есть, что его мне вручили. Всё-таки непростой он, потому что пока единственный.

Командарм уходит, попрощавшись, а вот чекист остаётся. Он начинает меня мягко расспрашивать, а я вспоминаю картины детства, ну, пока ещё мама была, и рассказываю ему о нашем городе, о мороженом ещё, о том, что одно время с продуктами грустно было — всё, что могу вспомнить, а он слушает меня. Кажется, он свои выводы делает, а я понимаю: ну не сказала бы я ничего, и что? Всё равно бы засыпалась, потому что я мир, который вокруг меня, знаю только по рассказам да по урокам. Ну ещё стрелять умею, воевать с нечистью поганой тоже, так что я нужна им на фронте, но с девочками тут сложно, я помню рассказы…

Получается, правильно я сделала, что рассказала. А раз так, то и нечего волноваться. Самое главное ведь что? Самое главное, чтобы страна жила, чтобы укреплялась получше, и тогда, наверное, предатели не будут фронтами командовать. И наших не отбросят так далеко. И всё иначе пойдёт, потому что я смогу рассказать. Если даже не поверят сразу, то потом наверняка же! Ну а если надо будет за это заплатить, то я готова!

— Нельзя ждать, — произносит чекист. — Завтра же повезём тебя, — говорит он мне.

— Хорошо, товарищ, — киваю я. — А у вас хлеба немного не найдётся?

— Сейчас тебя покормят, — вздыхает он. — Ты стрелять только из пулемёта умеешь?

— Что вы, товарищ, — хихикаю я. — Из пистолета и автомата ещё.

Он удивляется, потому что не знает такого оружия, я ему с готовностью рассказываю всё, что знаю об устройстве такой штуки, как автомат. Он не записывает ничего, значит, память хорошая. Так мы разговариваем, потом приносят мне поесть — каши с мясом, отчего я всхлипываю, вспоминая тот самый летний день.

* * *

Почему Смерть сказала, что я встречу свой кошмар? Вот что мне непонятно. Ну, допустим, она могла не принимать во внимание, что я партизанка. Тогда избиение, а потом, наверное, насилие… да, это был бы кошмар, он бы меня убил наверняка. Но что, если кошмар только предстоит, что тогда?

Я не знаю ответа на этот вопрос, а пока меня везут сначала на автомобиле, а потом и на поезде, при этом чекист меня на руках носит. Наверное, я странно смотрюсь — в штанах, гимнастёрке, на которой орден, и на руках чекиста. С нами ещё двое красноармейцев с винтовками, они оба пожилые, посматривают при этом на меня с жалостью. Знают, что со мной случилось.

Заживление, насколько я вижу, не очень хорошо идёт, поэтому, когда мне бинты меняют перед дорогой, я прошу их отмачивать. Медсестра, делающая перевязку, удивляется, но я ей рассказываю о том, как правильно перевязывать такие раны, отчего она удивляется ещё сильнее. Наверное, в Гражданскую этого ещё не знали?

Поезд едет прямо в Ленинград, который ещё Петроградом называется. А почему город Ленина так называется, я не знаю. Но спрашивать пока не решаюсь. Поезд, кстати, из плацкартных вагонов и теплушек составлен, но один «мягкий» есть, он для начальства, наверное. Вот там меня и устраивают.

— Лежи, Маруся, — улыбается мне чекист по имени Пётр. Он так попросил его называть — товарищ Пётр, я и называю, а чего мне… — Сейчас почаёвничаем, нам долго ехать.

Нам действительно долго ехать, потому что далеко же. Я думаю о том, что как-то слишком легко мне поверили, я бы сомневалась долго. Но, возможно, для того меня и везут, чтобы там как следует допросить? Что же, даже если и так, то мне всё равно скрывать нечего. Я советская пионерка, медсестра и партизанка. И главное — мне нечего терять, а жить… Главное же, чтобы фрицы сдохли. И если от моих слов хоть на одного фрица больше умрёт, то это уже благо великое. А как нынче фрицы зовутся — уже неважно.

Поезд стучит колёсами, а товарищ Пётр рассказывает мне, куда мы едем и зачем. Я просто улыбаюсь, ведь я Ленинград увижу таким, каким он был. Не могу я этот город Петроградом называть, ведь это колыбель Революции, город Ленина. Товарищ комиссар рассказывал, его фрицы поганые голодом заморить хотели, да только не сдался Ленинград, значит, и мне сдаваться нельзя.

— А можно будет на товарища Ленина хоть одним глазком посмотреть? — интересуюсь я у чекиста. — И на товарища Сталина…

— Думаю, можно будет, — улыбается он мне. — Они не прячутся, так что насмотришься ещё.

— Здорово, — шепчу я, задрёмывая.

Я помню ещё по прошлому разу, что очень много спала, поэтому не беспокоюсь, а поезд всё идёт. Товарищ Пётр и поесть мне помогает, а я ощупываю ноги, понимая, что лежать мне ещё недели две, не меньше. Били меня, оказывается, так, что кости выдержали не все, ещё и заживление идёт довольно плохо, потому что убитый мной гад раны солью присыпал. Как я вообще могла двигаться, я не понимаю, потому что должна была просто выть, и всё, а я и ходила, и стреляла, и много ещё что сделала… Сказка какая-то. Но теперь эта сказка закончилась, и начинается суровая медицинская наука. Так что шрамы у меня ещё будут, конечно, никуда мне от них не деться.

Поезд прибывает в Ленинград поутру. Товарищ Пётр меня даже особо не будит, просто на руки берёт и несёт, а я ему уже доверяю совсем, ну и к боли притерпелась, потому дремлю, решив, что потом на колыбель революции посмотрю, если не расстреляют. Ну