Две жизни - Владарг Дельсат

печка нас в город отвезла, на рынок. Так подумать — издевательство над сказками, что я слышала с детства, потому что они добрые были, а тут фашисты… Не попробовать ли сбежать? Могут же тут быть партизаны?

— А если сбежать? — интересуюсь я.

— Найдут, — вздыхает Дашка. — Умирать очень долго будешь.

Значит, вариант так себе. Я бы застрелилась, но не из чего — фашисты вокруг, откуда здесь оружие. Печка едет, а я осматриваюсь. Вот город начинается, а у людей взгляды… брезгливые у них взгляды, видела я такие у полицаев. Тогда действительно, получается, не сбежишь — первый же полицай обратно сдаст.

— Давай сначала в банк, — говорит мне Дашка. — Мешок, которым тебя Марья стукнула, отдашь и получишь палочку да кошель, а потом пойдём покупать…

Я следую за ней, хотя зачем нужны такие декорации, не понимаю. Хочется стать маленькой-маленькой, и чтобы была мама Вера, но она осталась в далёком военном году, а я… а мне… а мне суждено проходить мой ад, потому что, получается, я самоубийца, раз на гранату упала? Тогда всё правильно, батюшка говорил, что самоубийцы в самый страшный ад попадают…

— Отроковица Маруся, — записывает пером какой-то юноша. — Состояние — двести золотых. Получите.

Много это или мало, я не знаю, мне всё равно, на самом деле. Мне сейчас надо одёжку купить, хотя Даша говорит, что зимы здесь не бывает… Или действительно не бывает, или просто не доживу я до зимы. Надо будет ей деньги оставить, когда меня убивать поведут, хоть немного помогу так.

— Бельё белошвейки шьют, — объясняет мне Дашка. — Но оно нужно только чтобы в город выходить.

— Поняла, — киваю я, вспоминая рассказы о фрицевских лагерях.

Она рассказывает мне, что после обычных наказаний следов не остаётся, только после Особой Комнаты. Вот тогда всем всё видно, потому что… Не хочу я это повторять, хотя испытать, наверное, придётся. Фашисты ведь, как не испытать-то. Марья же мне чётко моё будущее обрисовала, так что… Но после того, как мой мир рухнул, потому что сам Ленин такое сотворил, мне уже всё равно, наверное…

Дальше мы идём на рынок. Он очень большой, и купить там можно что угодно. Мне нужно два платья и обереги какие-то, которые вряд ли защищают от чего-либо, а может, наоборот даже, служат для того, чтобы нам было больнее. Поэтому я задаю прямой вопрос мастеру. Мне терять нечего, и фашист это видит, поэтому лишь тяжело вздыхает.

— Дай-ка руку, — просит он меня.

Я протягиваю ему руку, вполне ожидая удара или ожога, но этого не происходит. Он кладёт какой-то синий камень мне на ладонь и вдруг чему-то удивляется. А чему тут удивляться? Камень как камень…

— Я дам тебе оберег, и ты его спрячешь так, как я тебе скажу, — произносит он. — А чтобы защитить ещё, мы на хитрость пойдём…

Я совершенно не понимаю, что он говорит, но не сопротивляюсь. Ну помучает меня он, а не Марья, какая разница?

* * *

Дашка этого не слышит, потому что мастер уводит меня куда-то внутрь, где сидит смутно чем-то знакомый мальчик. Он поднимает голову, смотря на меня, как… Так я на товарища Сталина смотрела, как на чудо он на меня смотрит. Воспоминание о пережитом больно бьёт по сердцу.

— Вот девица потерянная, никому не верящая, — произносит мастер. — Её ты ждал, Гриша?

— Её, мастер Алексий, — улыбается названный Гришей мальчик. Он поднимается и делает шаг ко мне. — В далёком сорок первом маленькая девочка пыталась спасти солдата, помнишь?

— Гриша… — я удивлена, и сильно. — Но…

— В двадцатом году одну девочку пытался спасти Пётр, — продолжает он. — Помнишь?

— Помню, — киваю я, теперь понимая, кого вижу.

— Я в долгу перед тобой, Маруся, — улыбается он. — Потому объясню тебе, где ты оказалась, что это за мир и чего нужно бояться.

Гриша действительно хочет спасти меня. Он рассказывает о том, что мир двадцатого года — это не история, и люди там… Это написанная кем-то сказка, но та сказка была нужна, чтобы меня сломать. Что же, они своего добились, от такого предательства сердце болит ещё как. Но Тридевятое почти захвачено врагом. Подлым, жестоким, как были фашисты когда-то давно.

— Я помогу тебе защититься от насилия, — объясняет мне Гриша. — Однажды мы встретимся вновь, а пока слушай.

Я не смогу отсюда сбежать, но меня, судя по какой-то «отметке», попытаются продать в рабство. То есть будут много бить, возможно, даже сегодня, а потом продадут. Четверых девочек уже продали, но с этим, оказывается, всё непросто.

— А откуда ты всё это знаешь? — интересуюсь я.

— Мастер рассказал, — отвечает он мне. — Ты не думай, он хороший, просто за помощь вам на кол посадить могут, понимаешь?

— Значит, мастер наш… — понимаю я, что он сказать-то хочет, и готовлюсь запоминать.

— Тебя точно продать захотят, — говорит он мне. — Если желаешь поменьше боли, кричи изо всех сил, когда мучить будут, не терпи, а ещё изобрази максимум страха и покорности, тогда останешься собой.

— А иначе будут пытки, пока с ума не сойду, — киваю я. — И потом?

Я могу освободить девочек, которые в рабстве. Ценой своей жизни, конечно, но могу. Самое главное — донести до них, что где бы они ни оказались, надо на родную землю стремиться. Я запоминаю это. Мне предстоит невероятно сложная задача — вытерпеть очень много боли, а оказавшись на чужбине, попытаться найти хоть кого-то и, когда меня будут убивать, произнести слова заветные. Гриша говорит, что его за то, что он сотворить собирается, точно убьют, но мы, скорее всего, встретимся.

Это вовсе не лагерь пока ещё, но злые подлые враги хотят захватить нашу родину, и, чтобы этого не случилось, я должна пройти через ад. Я обязана вытерпеть всё-всё, чтобы затем наказать подлого врага. Ну это как бомбу на Берлин сбросить, прямо на адское логово. На такое я согласна, даже более чем согласна, поэтому Гришка кивает мне и, улыбнувшись, начинает говорить слова заветные, начиная обряд.

И стоит ему только договорить, как в лавку врываются стражники. Но нас окружает яркий кокон света, поэтому я стражников сначала и не вижу, а стоит только кокону развеяться, как слышу свист, и затем Гришка падает, а с потолка, кажется, в стражников бьёт ветвистая молния, отчего падают уже они.

Я сажусь на корточки, чтобы поплакать. Гришка сделал для меня, что мог, погибнув, потому что у него стрела из глаза торчит, но он знал, что так будет, предупреждал меня об этом перед началом обряда. Защитник мой, спаситель… Ты навсегда