Две жизни - Владарг Дельсат

Меня теперь нельзя выдать замуж, да и насильничать тоже, потому что я навек отдана уже мёртвому Гришке. Именно потому, что он мёртв, наше обручение разорвать невозможно, поэтому всё случится именно так, как он мне сказал, а пока мне можно поплакать. Стражник убил моего официального жениха, странно будет, если не поплачу…

Остальное проходит будто в полусне, потому что я совершенно не соображаю, что делается вокруг меня. Я вспоминаю Гришку. Мы знакомы с ним здесь были всего только полчаса, а он опять спас меня. Спас от насилия, от нежеланного замужества, использования меня по женской части и очень многих ритуалов. Откуда он пришёл в Тридевятое? Неужели действительно следовал за мной от той самой полянки? Нет ответа на этот вопрос и не будет. Зато нужно торопиться в школу, где меня будут ломать болью и страхом. Но Марья опоздала: мне есть для чего жить, правда, фашистка этого ещё не знает.

Ещё одно я знаю точно — Милалика вернётся. Скорее всего, её признают княжной и имени своего помнить она не будет. Но если так случится, то мне надо будет сделать всё возможное, чтобы она не попала в Посольский Приказ. Защитить её любой ценой, потому что по тому, что мне Гриша рассказал, только Милалика по праву царевны Русь спасти от подлых захватчиков сумеет.

Значит, так тому и быть. Меня же пытать Марья сразу будет. Ей поводы не нужны, она фашистка, и, как фрицевской падали, ей просто достаточно того, что я есть. Я понимаю это очень хорошо, ожидая пыток в любую минуту, но мы возвращаемся без проблем. Близится уже время ужина, а ничего не происходит. Я даже устаю уже ждать, честно говоря.

— Меня сегодня будут мучить, — объясняю я с вопросом в глазах смотрящей на меня Дашке. — Когда это обычно здесь делают?

— После ужина… — шепчет она, — сразу же. Человек просто исчезает, а там, как повезёт…

— Значит, после ужина, — вздыхаю я. — Ладно, поживём ещё чуть-чуть.

Я улыбаюсь, настраивая себя на то, что нужно кричать и сильно бояться. Не хочется радовать фашистов, но у меня есть задача, которую я выполню во что бы то ни стало. Это очень для меня важно — выполнить последнюю просьбу Гришки, которому мастер-обережник так много рассказал, рискуя головой.

За помощь любой школьнице могут посадить на кол, а это страшная смерть. Могут до смерти плетьми забить — а эта смерть ещё и унизительная. Могут казнить мать, а могут и дитя. Поэтому люди боятся. Я ошиблась. Не брезгливость в глазах людей — страх. Страх и жалость — вот что в их глазах.

Мы идём на ужин, после которого у меня по расписанию пытки. Войдя в столовую и увидев выражение лица Марьи, понимаю: не ошибаюсь я, совсем не ошибаюсь. Очень уж у неё предвкушающий взгляд, у фашистской гадины проклятой…

Партизанка

Марья меня страхом мучает, показывая, что делают с другими девочками, а я себя накручиваю и в обморок падаю. Она меня бьёт по щекам, но я всё равно падаю в обморок, смотря на неё с ужасом, поэтому гадина возвращает меня в мою комнату. День сегодня нынче выходной, Дашка, увидев меня, сразу же выпрыгивает из кровати, осматривая.

— Ты цела, — констатирует она.

— Даш… — я не могу говорить, так меня трясёт, — это страшно…

Я дрожу, рассказывая ей увиденное, потому что смотреть на подобное очень сложно, почти невозможно. Одно дело быть готовой к пыткам, совсем другое — их видеть, видеть, что делают фашисты прямо на моих глазах. Сегодня мы никуда не идём, потому что меня просто трясёт, а ещё я рассказываю, как именно мучают, как кричат от этого… Я понимаю, что скоро подобное предстоит и мне, но теперь действительно боюсь, даже притворяться не надо.

— Знаешь, — я запинаюсь на мгновение, чтобы озвучить пришедшее мне в голову, — мне кажется, она куда-то спешит, как будто что-то должно произойти.

— Думаешь, жертвоприношение? — тихо спрашивает меня всё понимающая Дарья.

— Или, может быть, Милалика возвращается, и тогда они могут не успеть, — объясняю я ей. — Они сначала не будут знать, кто она…

Мы обсуждаем вероятности, а я раздумываю. Кто знает, что нас ждёт через час? Какой вернётся Милалика, какой уйду я? Что меня ждёт?

На обед идти не хочется. Да и время до него есть, даже больше, чем надо. Почему-то девочки реагировали как-то очень остро. Тут и страх, конечно, но кажется мне, что боль сильнее чувствовали. Может быть, за ужином нам что-то дают, отчего боль сильнее ощущается, чтобы мы палачей радовали? Страшная сказка это Тридевятое, просто жуткая, как… как лагерь, о котором комиссар рассказывал. Ужасное место, совсем не сказочное — да оно и понятно, раз поработители здесь. Но я смогу, я сумею сделать то, что просил Гриша. Сдюжу!

— Вот здесь ты живёшь, — слышу я, и дверь открывается.

Мы с Дашкой в гостиной сидим, чаем успокаиваемся, и тут входит Марья, отчего у меня слёзы из глаз будто сами текут. Но она не остаётся, быстро выходя, только посмотрев на меня обещающе. А вот в комнате оказывается девочка лет восьми, бледная очень и выглядящая… как из лагеря. Она смотрит на нас и вдруг падает плашмя.

Я бросаюсь к новенькой, одетой довольно-таки богато. Дашка рядом, но поднимаю маленькую я. Как она на Алёнку-то похожа…

— Платье надо снять, — говорит Дашка. — А то…

Я знаю, что «а то», потому осторожно снимаю платье с девочки, сразу же увидев… Её били, страшно били, причём совсем недавно, оттого и сомлела. Интересно, почему Марья не убрала? Чтобы нас напугать? Я укладываю её в кровать, потому что белья нет на богато одетом избитом ребёнке, а сама плачу. Я плачу, понимая, что фашисты не жалеют никого, просто совсем никого. Я плачу, осознавая, через что она прошла и через что только предстоит пройти бедной малышке.

— Лежи спокойно, — вдруг произносит Дашка, и я понимаю — очнулась новенькая. — Не держи зла, что платье сняли. За платье в постели Особая Комната положена, а туда лучше не попадать. Меня Дарьей кличут, а тебя?

— Лада, — представляется новенькая, чуть подёргиваясь. Значит, встать пытается. — А отчего плачет она?

— Маруся спину твою увидала, — вздыхает моя подруга. — Не всё зажило у тебя, а что не зажило…

Тоже хорошее объяснение, хотя я и пострашней видала. Но для