Две жизни - Владарг Дельсат

— Дай спасение нам на чужбине! — звенит мой голос, и за ним сразу девичий хор. Молнии начинают бить чаще, время от времени будто и попадая в меня, отчего по телу бегут судороги. — Отврати злую силу!

Я вижу сквозь застилающую глаза пелену слёз боли, как в зале появляются нелюди в чёрном, бросаясь к нам. Они не могут подойти ближе, потому что обряд уже защищает проводящих его. А молнии гнева местных богов пронизывают чёрных тварей, заставляя их падать наземь, содрогаясь, или рассыпаться пеплом.

— Да накажет Мироздание нарушивших границы! — произношу я самую главную фразу, обращая на себя внимание тех, кто поставлен смотреть за мирами. — А нас возвратит домой!

И тела девочек разгораются всё более ярким светом, прямо как лампочки. Молнии бьют чаще, я от сотрясающей меня дрожи почти не могу говорить, но всё равно взываю к Мирозданию. Я молю помочь нам, защитить, вернуть домой, и знаю: меня слышат. Местным богам не дано заставить меня замолчать. И как символ этого — девочки из Тридевятого начинают исчезать, будто растворяясь в воздухе. Я знаю: они возвращаются в Изначальный мир, чтобы сделать свой выбор, а мне нужно продержаться ещё совсем немного.

Сейчас я чувствую взгляд, исходящий будто бы совсем не отсюда, и я открываюсь навстречу этому взгляду, показывая ему всё, сквозь что прошла. Пещера, в которой остаюсь уже я одна, но ещё звучат девичьи голоса, идёт волнами, хотя я вижу, что вбегающих эсэсовцев становится всё больше, но я не в их власти. И тут снисходит осознание…

Я понимаю теперь, что именно сделала. Мне кажется, что-то просто показывает мне, как запирается легендарный, но враждебный мир и подвергаются суровому наказанию местные боги, возжелавшие сладких душ. Я вижу улыбающееся Гришкино лицо и слышу его обещание ещё встретиться. Я понимаю, что для меня пока ничего не закончилось, но больше никто из Тридевятого украден не будет, а в мир вернётся Милалика, чтобы хранить его вечно.

Здесь и сейчас пять девочек, предназначенных в жертву, для чего украденных из родного мира, поставили крест на всех мечтаниях проклятых фашистов, ведь как их не назови, а суть всё равно не изменится. И теперь всёе́точно будет хорошо. А ещё я вижу маму Веру и Алёнку. Они улыбаются мне сквозь года, потому что я поступила правильно. Именно осознание собственной правоты придаёт мне сил смотреть в будущее. В этот самый миг всё исчезает.

Я оказываюсь на поляне посреди леса, но не одна. Женщина в чёрном, принятая мною в прошлый раз за фрицевку, мутузит какого-то фашиста, добавляя ему от души древком косы. Зрелище это настолько необычное, что я шокированно замираю, не зная, что делать дальше. А та, что представлялась Смертью, придавливает мужчину к земле, оглянувшись на меня.

— Ты молодец, Маруся, — сообщает она мне. — Мир заперла. Но я не могу отправить тебя домой, а этот гадёныш не хочет. Ты окажешься на чужбине, и будет у тебя совсем немного времени, чтобы вернуться на родную землю. Постарайся, это для тебя очень важно!

— Но так не по правилам! — кричит эсэсовец. — Так нельзя!

— Я тебе сейчас как дам «нельзя»! — рычит Смерть, ударяя того косой. — Давай, Маруся, иди и ступи на свой новый путь!

Совершенно ошалев, я ощущаю только, как полянка, на которой сцепились двое, исчезает. Меня затопляет очень знакомой болью, довольно характерной, а затем проступает и память. И эта память не несёт мне ничего хорошего, но зато теперь я знаю, как правильно поступить.

И снова Гриша

Меня зовут Марьяна, мне шестнадцать, и я сирота. Три года назад у меня был папа, который меня, кажется, любил. Я уже не уверена, потому что он привёз меня в эту страну, оплатив моё обучение и проживание до выпуска в частной школе-интернате, хотя здесь это называется «полный пансион». Я, помню, радовалась тому, что буду учиться за границей, не понимая, что это значит.

В этой стране приняты… наказания. В обычных школах тоже, правда, только мальчиков, а частным закон и не писан, поэтому у нас и отличницам не очень сладко живётся, а таким, как я, очень грустно. Моего папу убили на «разборке», поэтому я сирота и живу здесь только оттого, что за меня заплатили заранее. Возвращаться мне некуда, совсем. Меня никто не ждёт, я никому не нужна. А ещё я симулянтка.

С каждым днём всё сильнее болит сердце, я часто падаю в обморок, особенно когда наказывают, что очень злит моих мучителей, и они выбивают из меня моё «симулянтство». Что-то объяснить не получается — я здесь существо второго сорта, мешающее жить нормальным людям. Вот так до меня и доносят позицию начальства интерната. А дышать всё тяжелее, и двигаться тоже. Ещё во мне поселяется боль, но не там, где наказывают, а в голове. Врача, впрочем, мне не положено: у меня минимальная страховка, да и возиться никому не хочется.

Лёжа в своей кровати, не нужная никому Марьяна не хочет жить. Наверное, поэтому меня ласково обнимает тьма, унося навек с собой. Она несёт меня туда, где больше не будет боли, не будет крика и обвинений. Тьма приходит, забирая меня, и я в последний раз улыбаюсь, не желая больше видеть этот мир. По возможности никогда.

Меня зовут Маруся. Это первое, что я вспоминаю, очнувшись в незнакомом месте. Память девочки, которой я стала, воспринимается в серых тонах, поэтому в первое мгновение я думаю, что оказалась в лагере. В чём-то, судя по всему, это лагерь, но не полностью. А затем я понимаю, какой сейчас год и как изменился мир.

Представить, что Советского Союза уже нет, что его продали и предали, я не могу. Неужели мы проиграли войну? Девочка Марьяна этого не знала, но есть библиотека, хотя какая библиотека у фашистов? Разве же можно им верить? Вот я и думаю, что нет.

Внимательно осмотрев себя, я понимаю: у девочки, которой я стала, очень нехорошо с сердцем, да ещё, похоже, не только с ним. Но такими темпами проживу я недели две-три, не больше. По крайней мере, так говорит мой партизанский опыт. Значит, надо бежать, попытаться добраться до русских, даже если они уже и не наши. Мне нужно оказаться на русской земле, а как со мной за это поступят, уже и неважно. После всего произошедшего, что я помню, мне совершенно неважно, что могут придумать фашисты.

Двигаться мне тяжело. Оно