Две жизни - Владарг Дельсат

и понятно, потому что девочку избили до крови проклятые фашисты. Сильно избили, оттого и умерла — сердечко не выдержало, но вот на её место пришла я. А я их не боюсь, надо будет — убью хоть всех, и рука не дрогнет, потому что палач должен лежать в земле, а не ходить по ней.

Осматривая вещи, нахожу деньги. Выглядят они странно, но идентифицируются как деньги, а это означает, что можно добраться хоть куда-нибудь. Ну ещё паспорт обнаруживается на дне чемодана. На нём написано «Российская Федерация» и присутствует царская символика. Или здесь не было революции, тогда я совсем в другом мире, или произошло то, что могло случиться. Вспоминая товарища Ленина, я понимаю, что подлости бы хватило у кого угодно.

Но если есть паспорт, то должно быть посольство. Помню, ещё в первый раз на уроке слышала о том, что в других странах есть посольства, которые должны помогать своим гражданам. Ну в то, что царские прихвостни будут кому-то помогать, я, разумеется, не верю, но мне нужно всего только попасть домой. Умереть я должна на русской земле, иначе всё будет зря — закрутит меня чужбина, уничтожая саму душу.

Запрета выхода у меня вроде бы нет, но даже если и был бы, всё равно пойду к своим, чего бы мне это ни стоило. Здесь у меня своих нет, а смерть врага — великое благо. Хоть одного с собой заберу… Я переодеваюсь в удобную, хоть и не слишком, на мой взгляд, приличную одежду, когда мои руки вдруг нащупывают что-то в ящике с трусами. Комната у меня на одного человека, здесь, посреди противно-розовых стен, стоит платяной шкаф, комод, узкая кровать и стол со стулом. Так вот в ящике с трусами я вдруг натыкаюсь на нечто, похожее на ножны. Руки вынимают кинжал. Не слишком длинный, он совсем не годится для метания, да и ручка болтается. Это, впрочем, дело поправимое, потому что партизаны учили же.

Сейчас у нас восемь часов утра, и минимум часов пять меня никто не хватится. Каникулы — значит, персонала минимум. Ну а к вечеру снова бить и мучить придут фашисты проклятые. Значит, надо бежать сейчас, хотя Марьяна о мире вокруг себя знала прискорбно мало. Впрочем, разве могла хоть что-то знать узница?

Выйти из так называемой школы можно несколькими путями. Я прикидываю свой маршрут, перевязывая кинжал, чтобы им было удобно резать проклятых гадов. Я не считаю это убийством. Во-первых, они убили Марьяну, а во-вторых, убивать фашистов — благое дело, хоть всех. Именно поэтому мне и не страшно. Можно попытаться завладеть оружием посерьёзней, но я просто не знаю где.

Значит, нужно выбраться отсюда, а потом уже и разобраться, где здесь наши или хотя бы русские. Одежда на мне, конечно, удобная, но на свежие синяки не сильно рассчитанная. Ну ничего, справлюсь. Фрицы считают, что я никуда не денусь, потому что города не знаю, да и о том, что идти мне некуда, они осведомлены. Вот только будет им тут сюрприз.

Меня ждёт родная земля, а ходить я могу и через боль. Тело человеческое много чего выдержать может, потому я и собираюсь на выход прямо сейчас, немедленно. Выйдя в коридор, полный дверей, оглядываюсь. Лестниц тут две: основная и пожарная, по которой я и пойду. Знать о пожарной мне не положено, но Марьяне повезло увидеть, как сбегали к мальчикам старшие девочки, интернат-то женский.

Я быстро, но тихо спускаюсь, держа кинжал наготове, затем замираю около двери, аккуратно выглядывая на улицу. Дверь, кстати, оказывается приоткрытой. Или я глупая, или тут засада, или действительно никого нет. Могут ли фрицы быть настолько беспечными и самоуверенными?

* * *

Я иду по улице. Автомобили по ней едут неправильно — в другую сторону. Стараюсь не глазеть слишком уж откровенно на проезжающие совсем не похожие на наши машины. Они какие-то плоские, будто слон сверху сел, и носятся так, что страшно делается.

Сбежать мне удалось как-то слишком легко, и это подозрительно. К тому же, вроде бы, никто за мной не идёт, что ещё подозрительнее, — должно же быть хоть какое-то гестапо, но никого в характерном чёрном я не вижу. Куда мне идти дальше, я не знаю, всё вокруг очень необычное, поэтому спрашивать боюсь. А вдруг тут тоже война, и тогда за такой вопрос…

Буквально напротив меня тормозит какой-то автомобиль. Он тёмно-синий и плоский, как все они. Из машины выбирается парень какой-то, моих лет или чуть постарше. Он внимательно смотрит на меня, чуть улыбаясь. Кажется, мне он откуда-то знаком, только не могу вспомнить откуда. Внутри появляется странное ощущение, заставляющее меня остановиться.

— Маруся! — восклицает он, глядя на меня и, увидев мою реакцию, улыбается шире, продолжая по-русски. — Садись скорей, времени мало.

— Хорошо… — заторможенно киваю я, делая шаг к автомобилю.

— Садись скорее, сейчас всё расскажу, — поторапливает он меня, и тут я понимаю — это наш.

— Это точно она? — интересуется водитель. — Смотри, а то Алёна Дмитриевна нам за это…

Я усаживаюсь внутрь транспорта, оказывающегося довольно удобным, и тут этот парень вдруг обнимает меня так тепло-тепло, отчего я замираю в непонимании. Несколько секунд я молчу, пытаясь сообразить, что происходит, но затем на его улыбку накладываются другие — паренька в обережной мастерской, товарища Петра, солдата Григория… И я понимаю.

— Гриша⁈ — ошарашенно спрашиваю я, на что он просто крепче прижимает меня к себе.

— Давай, Вань, в посольство рысью, — командует, я теперь уверена, Гриша. — Времени мало.

— Понял, — кивает шофёр, и меня вжимает в спинку.

— Ты молодец, Маруся, — произносит обнимающий меня парень. — Всё правильно сделала, и вражеский мир заперла, теперь он просто сказка. Сейчас нам с тобой очень нужно успеть на Родину, чтобы никто не сумел остановить, а то ты дотянула.

— Но как ты узнал, где меня искать? — поражённо спрашиваю я.

— Почувствовал, — продолжает он улыбаться. — Просто почувствовал.

И столько в его голосе ласки, что я просто плачу, ощущая себя, наконец, в безопасности. Почему-то с ним я чувствую себя в полной безопасности, хотя не в состоянии объяснить это даже себе. Я так устала. Вот только сейчас понимаю, что очень устала морально сама, да ещё и тело у меня нынче немощное.

— Точно она, — вздыхает Гриша. — Её ни с кем не перепутаешь, поверь мне.

— Вот и хорошо, — хмыкает водитель, но я не вижу, чем он занят.

Я прижимаюсь к Гришкиной груди, прикрыв глаза, а он рассказывает мне, что я натворила. Разрушив круг перехода,