Две жизни - Владарг Дельсат

— Очень вкусно! — благодарю я мамочку.

— В Тридевятое только пригласить могут, — подтверждает мамины слова Гриша.

— То-то меня в прошлый раз за косу… пригласили, — вздыхаю я.

— С прошлого раза много уже воды утекло, — улыбается мамочка.

Она ведающая, значит, может знать, к тому же ничуть не опечалилась, когда я о Тридевятом заговорила, точно что-то знает. А раз что-то знает, тогда и нам со временем скажет. Но думать о Тридевятом я не хочу. Боюсь я его очень, правда, хотелось бы узнать, как там Дашка… Но всё равно слишком уж я его опасаюсь, потому что ничего хорошего в нём не было, кроме Гришки. А мне просто хватит войны.

— Устала Маруся, — произносит мамочка, поднимаясь со своего места, чтобы обнять меня. — Отдохнуть надо малышке… знаете что?

— Что? — сразу же заинтересовываются младшие.

— Пойдёмте-ка на речку, — предлагает она, вызывая искреннюю радость у всех.

Мамочка очень хорошо понимает, что с нами происходит, я чувствую это. От такого ощущения мне очень радостно и светло на душе. Хочется петь и прыгать, но не очень можется, потому что я действительно устала. И понимание этого факта заставляет меня соглашаться с мамой. Она собирает еду и питье с собой в корзинку, а мы просто ждём, Переодеваться нам не во что пока, но, я думаю, мы всё решим.

Я могу и голышом поплавать, стесняться тут некого, да и не умею я уже, наверное. А плавать мне очень хочется, а ещё поваляться на солнышке. Вокруг всё такое мирное, спокойное, я очень хорошо это чувствую, когда мы из дома выходим. И тихо, только у соседей слышны звуки уборки, по-моему. Но нет ни криков, ни взрывов, ни злобы какой… Мне так спокойно на душе делается, что просто и слов нет.

Мы идём по… тропинке, скорее. Справа и слева луг зелёный расстилается, впереди уже и речка полноводная видна. Птички поют, солнышко припекает, ветерок лёгкий волосы ерошит. Впереди Катя с Алёнкой в коротких летних платьях прыгают, мамочка, проиграв битву с Гришкой за корзину, спокойно идёт, поглядывая на нас с улыбкой, а мы с моим милым держим корзину вдвоём и улыбаемся.

Мы улыбаемся друг другу, а мне кажется, что вокруг играет музыка, под которую хочется танцевать. Я чувствую себя настолько свободно, как во сне. Мне очень нравится это состояние, но жутко страшно проснуться. Я будто цепляюсь за Гришку, опасаясь именно проснуться в кошмаре Тридевятого.

— Не бойся, — негромко говорит он мне. — Всё вокруг настоящее.

— Страшно проснуться, — признаюсь я ему.

— Ты не спишь, доченька, — обнимают меня тёплые мамины руки.

Божечки, мама… Память о которой не давала мне сломаться, помогала идти вперёд, несмотря ни на что. Она снова со мной, её руки обнимают меня, и я чувствую себя защищённой. Впервые со времён партизанского отряда я чувствую себя защищённой! Это бесценное, невозможное ощущение, с которым я просто не могу справиться, поэтому тихо плачу. Ведь плакать можно не только от боли, от счастья же тоже…

Мы усаживаемся на берегу реки, расстилая скатерть, а вокруг нас троих весело гоняются друг за другом Катя и Алёнка. Не желающие помнить войну сестрёнки смакуют каждый момент своего нового детства, и я искренне радуюсь за них, ведь они это заслужили. Маленькие мои заслужили всё тепло на свете!

— Ты тоже заслужила, — тихо произносит Гриша, будто прочитав мои мысли.

Он обнимает меня сзади, даря такое ощущение безопасности, которое и словами-то выразить нельзя. Неужели всё закончилось и больше ничего не будет? Ни подлости Вождей, ни фрицев, ни жуткого просто Тридевятого, оказавшегося очень мрачной, жестокой сказкой, от которой и тогда-то хотелось спрятаться поглубже, а теперь совсем не хочется знать. Даже если всё в нём изменилось, я не хочу. Боюсь я царства этого, просто боюсь.

* * *

Проходит несколько дней, в течение которых я всё больше расслабляюсь. Соседи наши оказываются обычной семьёй с двумя детьми — мальчиками, которые весело играют с Алёнкой и Катенькой, при этом принимая тот факт, что наши девочки не хотят далеко отходить от дома. В деревне обнаруживаются и другие семьи, хотя совсем недавно, вроде бы, никого не было, и они все очень добрые, улыбчивые, как в сказке.

Мне нравится помогать маме на кухне, а Гриша от меня вообще ни на шаг не отходит. Что там со школой, я не знаю, да и не интересует она меня вовсе, потому что мне хорошо дома, с семьёй. И на речку мы ходим, и в лес за ягодами, которых здесь несметное количество просто, а вот сейчас мы с мамой пироги делаем. Мамочка тестом занялась, ну и я тоже, а младшие во дворе играют, я слышу их весёлый смех.

— Школа по осени начнётся, — сообщает мне мамочка. — Будут вас ведовству да ворожейству учить, чтобы силы свои знали.

— Школа так школа, — киваю я, не желая ни о чём думать. — А наказывают там как? — всё-таки интересуюсь я.

— Никто тебе больше больно не сделает, — обнимает она меня, и я ей… верю.

Я верю тому, что больно больше не будет. Я очень не хочу видеть ужас в глазах детей, хотя и я сейчас тоже дитя, но я просто не желаю видеть страх и ужас, как в недоброй памяти Тридевятом. Может, и задумывали его сказкой, да только очень она страшной на поверку вышла. А я не хочу страшного, потому что у меня сестрёнки, которым я такого никогда не пожелаю. Да и никому не пожелаю, потому что нельзя так с людьми, особенно с детьми.

— Совсем-совсем? — уточняю я. — А если я нашалю?

— Шали на здоровье, малышка, — улыбается она.

А я понимаю — хочу навсегда остаться в этой сказке, хотя мне, наверное, попытаются не позволить. Эти… из Тридевятого… возьмут за косу, как в прошлый раз, и… Волосы, что ли, остричь? Нет, так нельзя, да и не будет волос — они что-нибудь другое придумают. Я совсем не запоминаю, что говорит Гриша, но в какой-то момент понимаю, в каком случае добровольно соглашусь. И это понимание пронизывает меня молнией так, что перед глазами темнеет, а я чуть не падаю.

— Что с тобой, родная? — меня ловит Гришка, прижимая к себе.

Мамочка оставляет в сторону квашню, тоже бросаясь ко мне, а меня накрывает слабостью. Ведь они действительно могут так сделать, и что тогда? Что со мной будет тогда? Я не хочу! Не хочу! Не хочу этого!

— Я… если… — даже выговорить такое мне не под