Две жизни - Владарг Дельсат

называется. Мамочка, спохватившись, приглашает его за стол, и староста не отказывается. Наливает ему чаю, присаживаясь, а я всё не могу прийти в себя. Единственной известной мне княжной Лада была, и её убили, насколько я знаю, в Тридевятом, потому, что это значит, я не знаю. А Пахом тем временем вынимает из кармана связку медальонов каких-то и раздаёт их нам.

— Это обереги лекарские, — объясняет он. — По царёву указу каждый носить повинен, дабы лекари успеть могли. Так что надевайте, нет в них зла, клянусь.

Я киваю, помогая младшим, ну и сама, конечно, надеваю. На первый взгляд, медальон как медальон, никакого вреда от него нет. А Пахом улыбается, рассказывая нам, что деревня у нас небольшая, но дружная, потому бояться никого не надо, ибо царь с царицей всех недобрых людей уже извели. Я ощущаю себя просто в сказке, потому что такого в моём понимании быть не может.

— Послезавтра люд наш на рынок столичный поедет, — произносит староста. — Вы с нами? Одёжку прикупить, сладостей маленьким…

— Мы с вами, — кивает мамочка. — Только…

— А то в банке решите, — улыбается Пахом, сразу поняв, о чём она говорит. — Я проведу. Да, к вам гости сегодня-завтра прибудут из столицы, вы уж их не гоните…

— Гостям мы всегда рады, — хмыкает Гришка. — Ну, пока не бьют.

И вот тут я замираю, действительно в ступор впадая. Пахом рассказывает, что в царстве нашем детей бить запрещено. Совсем. И вот от этого я уже плачу, потому что такого просто не бывает, чтобы кто-то о детях позаботился, понял, насколько страшно ожидание боли… Волшебная какая-то царица, как царевна Милалика из сказок, что Дашка рассказывала.

— Похоже, деревня изменилась, — сообщает нам мамочка. — Так что Катеньке и Алёнушке заново со всеми знакомиться надо будет.

Младших этот факт совершенно не смущает. Радостно заулыбавшись, они спешат на улицу, а меня мамочка останавливает. Ну, понятно зачем — надо дом к приезду неведомых гостей прибрать. Пахом рассказывает о разных школах, что существуют в царстве, но при этом говорит, что неволить никто не будет, мы сами можем школу выбрать.

Закончив рассказ и предложив заходить к нему запросто, когда угодно, староста уходит, а я пытаюсь уложить в голове полученную информацию, как разведчики говорили. Укладывается плохо, от такого обилия новостей я несколько заторможена, по-моему. Но Пахом точно добрый, да и люди в деревне всё больше улыбчивые, что совершенно на Тридевятое не походит. Мы совершенно точно в сказке. В доброй, хорошей сказке, а не в ожившем кошмаре Тридевятого. Младшие мои точно это заслужили.

— Вот и на гостей посмотрим, — улыбается мамочка. — Сдаётся мне, много сюрпризов будет.

— Мама! Они детей не бьют! — поражённо шепчу я, абсолютно не представляя себе подобного, ведь запрет-то на государственном уровне и положены за его нарушение кары страшные, как староста сказал. — Мы ведь в сказке?

— Мы в сказке, маленькая, — улыбается она мне. — В настоящей сказке, отныне и навсегда.

Мамочка, по сравнению с тем, какой она была в партизанским отряде, другой стала. Она сильно изменилась на самом деле, но меня это только радует, потому что так, по-моему, правильно. Мама стала мудрее, будто прожив много-много лет, и… и мягче. Мне с ней очень тепло, хотя я надеюсь, что когда-нибудь она расскажет мне, почему так случилось. Интересно же!

* * *

Сижу в Гришкиных объятиях у окна, смотрю за младшими. Они уже тут со всеми перезнакомились за полдня, бегают и прыгают, но далеко от дома всё же не отбегают. Детей тут множество, особенно маленьких, есть и постарше, но мне просто не хочется никуда выходить. Почему-то грустно вдруг стало, а отчего это так, и непонятно мне совсем… Хочется то плакать, то смеяться, но как-то грустно на душе.

— А вот, видимо, и гости… — задумчиво говорит мамочка.

Я оборачиваюсь к ней, а затем, проследив за её взглядом, вижу подъезжающую к дому карету. Видела я подобные в Тридевятом — без лошадей, правда, мало их там было. А тут целый поезд, да ещё, видимо, деревенским они знакомы, вон с какой радостью бегут навстречу. Причём, мне кажется, люди искренне улыбаются тем, кто приехал.

— Вряд ли к нам, — качаю я головой. — С чего бы…

— Ну, староста же сказал, — улыбается она, как-то хитро на меня поглядывая, а мне просто грустно, да ещё усталость вдруг придавила.

Я вздыхаю, пересаживаясь к столу. Ну вот прогнала я тех, кто из Тридевятого приходил, а теперь что делать? С одной стороны, всё понятно, а с другой, плакать хочется. Наверное, поплачу я сейчас, может, легче станет. Вот только не плачется мне отчего-то, а грусть накатывает волнами. С чего бы так, кто знает?

— Да, об этом я не подумала, — произносит мамочка. — Там-то у тебя времени на грусть не было, а тут в покое расслабилась.

— О чём ты? — удивляюсь я.

И вот тут она мне лекцию читает. Сначала о размножении видов, ну а потом уже о том, почему мне грустно. Действительно, в партизанском отряде грустить было некогда, в Тридевятом тоже, вот и не знаю я о том, что перед специфическими днями грустно бывает. Значит, надо брать себя в руки, потому что плакать раз в месяц — это я Несмеяну переплюну, которую, по слухам, лупили день и ночь.

Стук в дверь прерывает лекцию, я с удивлением поворачиваюсь и вижу их. Я вижу тех, которых здесь абсолютно точно не может быть. Девочки смотрят на меня так, что я сейчас точно заплачу, а впереди стоит… да нет, не может быть!

— Лада? — поражённо спрашиваю я. — Это ты? Здесь?

— Здравствуй, Маруся, — здоровается она, а затем, взвизгнув, кидается обниматься. За ней и девчонки отмирают, бросаясь ко мне.

Я узнаю каждую из них — но ведь такого не может быть? Те девочки, с которыми я обряд проводила, они здесь, обнимают меня и плачут. Как будто вернулась я туда, но теперь не страшно совсем. Даже и не верится в то, что они все здесь.

— Лада, что с тобой случилось тогда? — спрашиваю я княжну, утаскивая её к столу, как и всех девочек. — Ты просто на уроке исчезла, а затем и меня…

— Я знаю, — кивает она, тяжело вздохнув. — Ты меня спасла, а у меня просто сердце не выдержало. Но я вернулась, и девочки тоже…

— Здравствуй, — здоровается с кем-то мамочка, заставляя меня посмотреть в сторону двери.

Стоит там дама такая, в очень богатом платье, с небольшой короной на голове, но смотрит очень по-доброму и улыбается. Мамочка приглашает её