Две жизни - Владарг Дельсат

— Понятно, — соглашаюсь. — Я плохая девочка?

Как-то это очень жалобно прозвучало, но все вокруг сразу же начинают убеждать меня в том, что девочка я хорошая и так бывает. Ну бывает, значит, бывает. Не хочется школу пропускать почему-то, хотя доктор Варя говорит, что при всём волшебстве сердце у меня не справляется. Правда, отчего, я так и не понимаю.

С завтрашнего дня мне надо будет ездить в школу танцев в городе. Ну не только мне, ещё и Гришке, потому что мы неразделимы, и маме тоже, ей же хочется, вот и будет. А втроём не так страшно, вот я и не боюсь.

Я действительно будто меньше стала, отчего так, не знаю, но мамочка говорит, что если буду себе придумывать, то без сладкого останусь, а это ого-го какая угроза, просто очень страшная. Не хочу без сладкого оставаться, потому что тогда и Гришка тоже останется, а он-то в чём виноват? Любимый без меня не будет ничего делать, он сам так говорит, значит… Значит, надо быть послушной и прилежно учиться танцевать.

Ой! Для младших бельё продаётся, а для таких, как мы с Гришкой, уже на заказ шьётся. Отдельно стоящая лавка белошвеек заставляет что-то в душе сжиматься. Я задумываюсь о том, почему я так реагирую, и понимаю: трусы на заказ, значит, раздеваться придётся, чтобы обмерили, а я не хочу раздеваться, мне от этого почему-то страшно. Странно, утром же не было… Может, потому что перед чужими людьми?

— Доброго дня, — улыбается мне тётенька маминых годов. — Постой спокойно, пока оберег тебя измерит.

— Раздеваться надо, да? — кажется, я сейчас заплачу.

— Ну что ты, нет, конечно, — она улыбается ещё шире. — Всё оберег сделает, не беспокойся. И бояться не надо.

— Я не буду, — обещаю ей, очень удивившись.

Меня обнимает Гришка, успокаивая. А я медленно осознаю, что не только стала вроде бы младше, но и пугливой какой-то. Так дело не пойдёт, всё-таки я партизанка, надо держать себя в руках. Вот только не получается себя удержать. Не понимаю я происходящего, а вокруг все приветливые, улыбчивые, и тогда я решаю ещё один опыт проделать. Вижу аптеку, стоящую совсем не там, где я помню, и направляюсь к ней.

Что интересно, ни мамочка, ни Гриша меня ни о чём не спрашивают. Я же уверенно захожу внутрь, припоминая, что Лада спросила у аптекаря в тот, прошлый раз. Вспоминается не очень хорошо, но я стараюсь припомнить. Вот она входит, вот рассматривает что-то… а! Вспомнила! Но аптека отличается, конечно, и сильно…

— Желаете чего? — с улыбкой интересуется у меня старичок в одеянии, на халат похожем.

— Мне нужно что-то от поверхностной боли, — информирую я его. — Что вы можете предложить?

— Предложить я могу вызвать лекарей, — вмиг становится серьёзным он. — Или можно сразу стражу, ибо поверхностная боль у детей может быть только в нарушении указа Милалики. Звать?

— Мама…. Гриша… — я обнимаю любимого, потому что слёзы прорываются наружу.

Аптекарь явно ничего не понимает, но ему объясняет мамочка, поглаживая рыдающую меня по голове. Она говорит ему что-то, чего я не слышу, но затем поит меня знакомым уже терпким отваром, от которого я успокаиваюсь. Всё такое необычное! Но аптекарь совершенно точно хочет меня защитить! Защитить, а не отравить! Сказка просто…

— Ты приходила в аптеку… в прошлый раз, — с пониманием произносит он. — И что тебе предложили?

— Ясенец и красаву обыкновенную, — отвечаю я, отчего у мамочки вдруг глаза делаются совершенно круглыми, а аптекарь кивает головой.

— Вот отчего ты плачешь, — вздыхает он. — Малышка, никто не мучает и не бьёт детей. Милалика исправила всю несправедливость в царстве, а кто отваживается всё же, тот очень сильно жалеет, понимаешь?

— Я головой понимаю, — отвечаю ему. — Голова понимает, а сердце…

— А сердцу трудно, — кивает он. — Попей-ка отвара дня три-четыре, — предлагает он мне, протягивая темную бутыль. — И полежи.

— А танцы? — удивляюсь я.

— А танцы не убегут, — улыбается пожилой аптекарь.

Всё-таки это какое-то другое Тридевятое. Здесь не стремятся мучить, не хотят делать больно, очень бережно относятся к детям, просто необъяснимо. Получается, Милалика чудо сотворила, ведь люди как-то резко для меня перестали быть злыми. Может, не все, но в большинстве своём люди перестали быть настолько злыми, перестали радоваться боли другого, особенно нашей…

Теперь я ещё больше жду школу, потому что я хочу это видеть! Я очень хочу узнать, как учитель Тридевятого может быть добрым…

* * *

Отлежавшись пару дней, я крепко-накрепко запоминаю: сначала надо спрашивать, а только потом пугаться. Ведь лишение сладостей — это похуже угрозы боли оказалось. Наверное, потому что я становлюсь младше, но раз все говорят, что всё в порядке, то пусть так и будет.

Мы с Гришей, с мамой и, конечно, с младшими — ни Катенька, ни Алёнушка одни оставаться не хотят — едем на уроки танцев. Гришка вполголоса уговаривает меня не пугаться учителя, мамочка смотрит с тревогой, а младшие просто обнимают меня. Но я уже верю в то, что больно не будет, поэтому довольно спокойно сижу. Хотя головой по сторонам кручу, конечно, но ничего враждебного не вижу.

Мы въезжаем в столицу. При этом карета будто сама знает, куда нам надо, и это самое любопытное. Печка-то была маршрутной, то есть по установленному маршруту бегала, а тут карета едет и точно привозит нас к высокому кирпичному зданию, в котором, судя по всему, нас будут учить. Я спокойно выхожу из кареты, держась за Гришкину руку, двери раскрываются, но я останавливаюсь. Просто замираю прямо на пороге, не в состоянии двинутся вперёд и не давая пройти другим, потому что надвигающийся на меня из глубины коридора мужчина очень похож на Аспида. Лица я не вижу, но походка, движения…

— Что такое? — интересуется мама, сразу же заталкивая младших в карету, а я даже сказать ничего не могу — меня ужасом накрывает.

А так похожий на Аспида человек останавливается, глядя на меня, и чувствую я себя так, как будто меня сейчас фрицы расстреляют. Становится очень страшно, но с места я сдвинуться не могу, а смотрю на него. Наконец ко мне возвращается дар речи, и первое, что я делаю, предупреждаю маму, но тут оказывается, что мы не одни…

— Беги, мамочка! — восклицаю я, не в силах оторвать взгляд от замершего… существа. — Беги скорей!

— Спокойно, — слышу я чей-то голос, но даже оглянуться не могу. — Никто никуда не бежит.

Мне кажется, я держу