Две жизни - Владарг Дельсат

— Спасибо, Авдотья, — улыбается мамочка.

Она очень хорошо себя в руках держит, я это вижу. Маме тоже непросто, потому что она в жизни почти ничего и не видела, только партизанский отряд, и всё. Откуда тогда у неё такая мудрость появилась? Я не знаю и не уверена даже, что мне нужно это знать. Есть мамочка, и хорошо. О том, что мамочке тоже мальчик нужен, потому что она молодая и ей может быть тоскливо, я себе думать запрещаю. Самое важное же, чтобы она была, а остальное приложится, как мама говорит.

И вот тут я вижу что-то странное — прямо на дороге кольцо огромное, к которому мы направляемся. Я рассматриваю его, но страха почему-то не ощущаю. Вопросительно посмотрев на тётю Авдотью, вижу её улыбку.

— То Кощеево кольцо, — не очень понятно объясняет она мне. — Свет наш Милалика Кощея упросила кольца такие сотворить, чтобы путь короче был.

— А что это значит? — я честно пытаюсь понять.

— Сейчас увидишь, — улыбается она мне.

Мне очень любопытно, поэтому я жду, но ничего не происходит — только местность вокруг кареты как-то очень быстро меняется, и неподалеку город появляется. Это удивительно, но, похоже, кольцо сокращает путь. Действительно, как в сказке, получается. Я некоторое время ещё очарована этим событием, а за окном кареты уже и столица видна.

Такое чувство, что это совсем другой город — на улицах улыбающиеся люди, весело играющие дети, девочки и мальчики ходят спокойно, без опаски. И я не вижу знака школы на одежде. У нас у всех был такой знак в виде колеса зубчатого. Нам-то врали, что это оберег, но я же помню такие «обереги» у евреев. Так вот, никого со знаком я не вижу, и это, наверное, что-то значит.

— А школьников в город не пускают? — спрашиваю я тётю Авдотью.

— Как не пускают? — удивляется она. — Вишь, Кикимора идёт, а с ней девочки? Вот они как раз из школы.

— Как из школы? — удивляюсь я.

И тут действительно есть чему удивляться! Улыбающиеся девочки моего возраста в ярких платьях, и даже мальчик один робко держит явно учительницу за руку, а та как-то очень тепло улыбается им. От этого зрелища я, кажется, плачу. Взгляд пеленой заволакивает, а Гришка меня сразу же обнимает, прижимая к себе.

— Любимая была здесь… До Милалики, — объясняет он тёте Авдотье, на что та охает и гладит меня по голове.

— Изменила давно всё Милалика, — произносит она мягким, тёплым таким голосом. — Перестали детей мучить, да и тюрьмой школа быть перестала.

— Я… — даже говорить не могу, комок в горле стоит, и плакать очень хочется.

Будто бы ожили Дашкины сказки: никого не бьют, все улыбаются, и страха я тоже не вижу. Мир вокруг не может быть тем Тридевятым, что я помню! Это какое-то совсем другое Тридевятое, сказочное, настоящее, где все помочь готовы и никто обидеть не хочет! Даже Яга совсем не старуха, а молодая женщина, сделавшая мне добро. Нечисть же! Не напакостила, а устроила так, что мне до восемнадцати вообще ничего не страшно… И плакательное настроение ушло, и вообще.

Я себе и не представляла, что подобное может быть на свете. Получается, что пришла Милалика, как в сказке, и действительно всё стало хорошо? Интересно, а Дашка тоже тут? Вот на неё я бы посмотрела, как она такую сказку воспримет. Надо будет в школе спросить, ну или у кого знающего… А пока карета останавливается у ничуть не изменившегося рынка. Вон и трактир, где нас княжна угощала, вот и… А где аптека?

Аптека, в которой нам хотели продать средства, чтобы помучиться посильнее, отсутствует, просто стена на её месте, и всё. Наверное, что-то случилось, или же я просто путаю. Могу же я путать? Наверное, могу, потому что никак же иначе не объяснить.

Я, пожалуй, уже готова в школу ходить — любопытство сильнее страха, поэтому, скорее всего, бояться не буду. Не забыть бы спросить, когда здесь в школу положено идти, потому что в прошлый раз мы прямо в ней жили и нас не спрашивали. И тут тётя Авдотья ставит нас всех в тупик.

— Ты платье дочке к балу не забудь, — говорит она мамочке, отчего мы удивляемся все.

— К какому балу? — тихо спрашиваю я, уже немного устав от новостей.

Оказывается, в Тридевятом не сразу в школу идут, а перед самым началом учебного года даётся бал. На балу можно потанцевать, чего я не умею, а потом уже и познакомиться со всеми. Царским бал зовётся, и идти на него обязательно надо. А как же на него идти, если я танцевать не умею?

Узнавание

Оказывается, по традиции девочек учит танцевать мама, но и тут у нас проблема: мама только вальс умеет, и не на балу, а на полянке. Получается, на балу я буду белой вороной. Меня эта новость заставляет плакать, но я держусь. Дома поплачу, потому что даже в сказке оказалась горчинка. Ладно, не побьют, и то хорошо, а взгляды я как-нибудь выдержу.

Об этом я думаю всё время, пока мы по рынку ходим, при этом стараюсь улыбаться и не показывать, как мне холодно внутри становится от этого. Наверное, я действительно устала, потому что не хочется ничего. Только Гришка на меня с тревогой поглядывает. Он всё чувствует, поэтому я стараюсь прогнать нехорошие мысли, чтобы он не расстраивался, но, видимо, у меня не очень получается, потому что я вдруг засыпаю.

— И как теперь узнать, на что она себя накрутила? — слышу я голос доктора Сергея, когда открываю глаза.

— Спроси, о чём думала, чего проще? — отвечает ему доктор Варя, качающая головой.

— Что случилось, доченька? — спрашивает мамочка, а Гришка просто прижимает меня к себе дрожащими руками и молчит.

— Я… бал же… а я танцевать… — всхлипываю я, пытаясь объяснить.

— Ох ты боже мой, — вздыхает лекарка. — Ты что же, думаешь, единственная танцевать не умеешь? Считаешь, никто об этом не подумал? Маруся, давай договоримся: сначала спрашиваешь, потом в обморок падаешь, согласна?

Я киваю. Мне очень стыдно, получается же, я себя сама до обморока накрутила, а Гришка опять нервничает, и мамочка с мокрыми глазами. Лекари переглядываются, а Варвара просто вздыхает, глядя на меня.

— Можем школу отложить, — предлагает она. — Дома посидишь, придёшь в себя, поверишь…

— Нет, я хочу… — качаю я головой. — Просто…

— Просто привыкла к тому, что будет плохо, — кивает мне лекарь Серёжа. —