Две жизни - Владарг Дельсат

— Ужин через час, — негромко замечаю я, взглянув на часы. Всего лишь час… — А после…

— После? — переспрашиваю княжна, и тут меня начинает бить дрожь. Из глубины сознания поднимается ужас, да такой, что ничего с ним сделать я не могу.

Одно дело, если Марья просто пар спустить захочет, а вот совсем другое — если немцы. Немцами тут любых иностранцев называют, хотя все они фашисты, нечего и разбирать. Но немцы мне не так страшны, потому что ничего они со мной сделать не смогут — Гриша им тут планы поломал.

Час пролетает как-то совсем незаметно, последний мой час. Затем мы все встаём и идём на ужин, как на эшафот. Для этого надо спуститься на первый этаж и зайти в большую столовую. Поймав взгляд Марьи, я понимаю, что нацелена она на Ладу, но тут у неё неудача случится, потому что я ещё раз проговариваю заговор. Сегодня мучить примутся меня, а у Ладушки будет ещё немножко времени прожить. Так правильно, по-моему.

Поэтому я вполне готова, как мне кажется. Когда ужин заканчивается, я успеваю ещё улыбнуться Дашке, когда оказываюсь в тёмной комнате, а надо мной встают чёрные тени. Они жуткие, эти тени, а больше всего страшит то, что я не могу и дёрнуться.

— Некондиционный товар, — сообщает один, я слышу мужской голос. — Ну хорошо…

И затем приходит боль. Мне кажется, на мне что-то вырезают ножом, плеснув потом воды, чтобы затем… Я купаюсь в этой боли, тону в ней и кричу во всё горло, потому что ничего сильнее и страшнее я не испытывала. Но вот понять, что именно происходит, не могу, потому что, кажется, просто с ума схожу. Ни умереть, ни потерять сознание мне не дают, а ещё я треск какой-то слышу, но, возможно, мне просто это кажется, потому что я ничего не соображаю уже, только поняв, что боль не становится сильнее.

И тут я слышу голоса Лады и Даши. Со мной что-то делают, но я не понимаю что. Меня не убили, и вряд ли убьют скоро. Но я понимаю, что не могу ни говорить, ни пошевелиться, и тут мне становится страшно по-настоящему. Товарищ комиссар рассказывал, что немощных фрицы живьём в печь засовывают, а я не хочу такой смерти!

— Что молчит — то понятно, — слышу я негромкий голос княжны, пробивающийся будто сквозь слой ваты. — То голос сорван, а ножки сейчас починятся, это от страха они так.

— Меня не убьют… — шепчу я, радуясь, что огня не будет.

— Тебя не убьют, — ласково произносит моя сестра. — Ты будешь жить.

Недолго я жить буду, сестрёночка. Но хоть этот вечер подарила я тебе, и то ладно. Мне-то и жить незачем, а вот ты совсем маленькая ещё, кроме партизан и лагеря не видела же ничего! Я просто обязана сделать всё, чтобы Лада прожила ещё хоть немного. Обязана — и сделаю.

Наверное, меня с ней перепутали, когда вырезали, потому что Марьи там не было. А это означает… Гриша говорил, что меня будут готовить, если он прав, значит, нелюди именно так готовят…. С этой мыслью я и засыпаю.

Ритуал

Так же, как я спасла Ладу вечером, она спасает меня ночью. За ночь все мои повреждения залечит колдовская сила, Дашка говорила, если я переживу эту самую ночь. Самая большая проблема — ночь пережить, только не для меня. Куда-то, правда, исчезает страх, а боль я перетерплю, не в первый же раз. Вот и даже поспать умудряюсь, а под утро и боль исчезает почти полностью. Не соврала, значит, Дашка. Вот только куда делся страх? Неужели…

Княжна ночью кричит страшно, но это и понятно, у неё маму убили, почитай, на её глазах, ещё бы она не кричала… Сколько их таких у меня было. Да и у меня сны не самые приятные, скорее всего. Но сплю я сегодня без снов, что очень необычно — не может так быть, просто не может, разве что… Ой, время!

— Вставайте, девочки, опоздаем! — я принимаюсь тормошить обнаружившихся в одной кровати Дашку и Ладу.

— Ты ходишь? — удивляется княжна, выдавая мне свой опыт, впрочем, я и так уже понимаю всё после её массажа.

— Так всегда бывает, — старательно улыбаюсь ей, хотя взвыть хочется. — Если ночь пережила, то утром никакого следа, но ночь ещё пережить надо…

— Лада забрала себе твой страх, — почти шёпотом произносит Даша. — Не знаю, как она это сделала, но она смогла и тоже пережила ночь, хоть и кричала страшно.

Так вот оно в чём дело! Но как она сумела такое проделать, ведь вчера же только пришла? У неё и знаний таких быть не может… Но поблагодарить стоит, доброе дело Лада сделала — спасла меня ночью.

— Ты… Спасибо! — от души благодарю я её.

Нам пора на… кажется, это «аппель» называлось, не помню уже. Товарищ комиссар очень много о немецких лагерях знал и рассказывал такие вещи, что хоть плачь, хоть вой. Нам нужно идти на завтрак, а потом на уроки, первые что для меня, что для Лады. Ну, надеюсь, я сумею её защитить.

Марья, фашистская тварь, чего-то хочет от Лады, ну да понятно, чего — напугать да на уроки послать, что и так ясно было. Вот только отчего-то мне кажется, что сегодняшний день у меня с княжной последний. Есть такое предчувствие странное, и Дашку жалко — одна она останется. Надо её подготовить хоть как-нибудь…

Завтрак здесь… Вот княжна ничуть не удивляется, значит, лагерный завтрак, получается. Твари все фашистские… Ничего, придёт мой час, сдохнете вы все, обязательно сдохнете! Но предчувствие у меня всё-таки очень нехорошее, как будто в окружении мы, или… Или будто целятся в меня из нагана. Впрочем, выхода у нас всё равно нет, нужно идти на урок.

Снова лестница, по которой подниматься мне ожидаемо тяжело. Не всё залечила сила колдовская, значит, далеко не всё… Вот и класс, в котором с десяток девочек сидят, и как одна — с ужасом в глазах. Он роднит их, этот страх, эта почти паника. Получается, почти замучили их здесь фашисты поганые. Ничего, девочки, хоть что-то я сделать сумею.

Едва мы рассаживаемся, как в класс входит фриц. Натуральный эсэсовец, весь в чёрном, да и речи свои ведёт премерзкие, отчего девочки начинают дрожать сильнее, но ему всё мало, я вижу это.