Две жизни - Владарг Дельсат

за… за всё. Взрослые дядьки готовы убить ребёнка — ведь я сейчас ребёнок. Сказанное мне Владимиром Ильичом меня уничтожает, ломая что-то внутри. Всё, что я знала, во что верила, вдруг становится в моём внутреннем представлении неправдой, потому что он говорил, как фашист какой-нибудь, а совсем не как наш. Значит, меня убьют… Это может произойти в любой момент и даже во сне. Вот от осознания этого я пугаюсь так, как не пугалась до встречи с мамой Верой.

Затем — не знаю, сколько проходит времени — меня начинают водить на допросы. Это только так называется, потому что в глаза светит яркий свет, а ещё больно делают. Не так, чтобы я не могла ходить, но… Сильно пугают, даже чуть ли не насилием, отчего я в обморок всё чаще падаю. А потом в камере прислушиваюсь ко всем звукам, просто дрожа оттого, что сейчас убивать придут.

— О чём ты уговаривалась со своим подельником? — кричит на меня фашист, резко дёргая за волосы и награждая оплеухами.

Так я узнаю, что товарищ Пётр хотел меня спасти, но был убит. Эта новость заставляет меня плакать и, кажется, ломает окончательно. А тот зверь, что меня допрашивает, совсем не интересуется моими ответами, ему нравится делать больно. Получается, Ленин ненастоящий, потому что к такому меня приговорить настоящий Вождь не мог же… И с каждым днём я всё больше перестаю быть собой, превращаясь в дрожащую малышку, которой просто очень страшно и больно. А мамы Веры здесь нет.

Эта женщина появляется прямо посреди моей… камеры. Она смотрит на меня с лёгкой брезгливостью, а я понимаю: сейчас, наверное, на расстрел поведут. Я понимаю это, но не чувствую ничего, потому что меня за это время просто уничтожили, сломав глубинную веру. Мне не во что больше верить, и почему так со мной поступают, я просто не понимаю.

— Марья имя мне, — холодно представляется она. — Ты идёшь в Школу Ведовства.

— Шла бы ты… — коротко объясняю я, куда ей пойти, но она хлопает в ладоши, и мне вдруг становится очень, просто запредельно больно, отчего я кричу во всё горло.

— Ты пойдёшь в Школу Ведовства, — произносит Марья, затем подходит к лежанке — она «нары» называется — и сдёргивает меня за волосы на пол. — А о своём поведении ты ещё будешь жалеть, маленькая дрянь!

В это я как раз верю. Вот эта Марья — она точно фашистка, тут даже раздумывать нечего, очень уж она меня с ходу ненавидит. Она хлопает трижды в ладоши, провозглашая что-то о пути, а потом опять дёргает меня за волосы, заставляя двигаться почти на карачках. Но после предательства своими мне уже всё равно, только больно очень, поэтому я подчиняюсь.

Защитник

Оказавшись в тёмной камере, я понимаю: сейчас меня пристрелят. Я вспоминаю наш отряд, маму Веру, тётю Варвару, раненых… Когда с меня вдруг пропадает одежда, я даже не реагирую. Фрицы всегда раздевают перед тем, как убить, не знаю зачем, но это значит, что я действительно у фрицев.

Но тут платье появляется заново, а передо мной распахивается ещё одна дверь, в которую я и иду. За дверью открывается вид на очень красивый город, жалко только не для меня. Моя жизнь не имеет никакого смысла, а живу я только, пока фрицам надо. Для чего им это может быть надо, я и не знаю.

— Монашка, что ли? — удивляется Марья, на которую я не смотрю. — А нет, сестра милосердия, — хмыкает сразу. — Ну надо же…

Она ничего не говорит, просто хватает меня за косу — нравится ей так, видимо, — и ведёт за собой, словно собачку на привязи. Поднимается по ступенькам, затем поворачивает куда-то, идёт гулким коридором, а потом резко дёргает так, что я лечу куда-то вперёд, больно ударившись в падении.

— Здесь твоя комната, маленькая дрянь, — сообщает она мне. — Расписание на двери, любое нарушение влечёт наказание!

Меня бьёт по голове что-то тяжёлое, отчего я почти теряю сознание, но затем поднимаю голову, оглядываясь. Я нахожусь в гостиной. Из двери напротив выходит девочка в одних трусах и босиком. Она бросается ко мне, помогая встать. Я же пытаюсь сообразить, что происходит; это мне, впрочем, не удаётся.

— Привет, я Дарья, — сообщает мне новая знакомая. — Мы живём вдвоем.

Она рассказывает мне о порядках здесь, а я понимаю: это лагерь. Фрицевский лагерь, где меня будут мучить, чтобы потом убить. Получается, Вождь Трудового Народа продал меня фрицам. Значит, теперь меня просто будут бить, мучить, а потом сожгут, потому что фашисты людей сжигают. В моей жизни больше ничего хорошего не будет — только боль, и всё.

— Пойдём, надо тебя одеть, и в банк ещё, — поднимает меня на ноги Дарья. — Если на уроке нужного не будет, то получишь Особую Комнату, а это… это очень больно.

— Нас всё равно убьют, — тяжело вздыхаю я. — Не сейчас, так потом…

— Ну, немного поживём, — улыбается она мне. — Хотя, учитывая, как Марья к тебе…

Оказывается, такое поведение Марьи необычно, или не в духе она, или выбрала меня в личные жертвы. Так бывает, Дашка права. Она помогает мне встать, а затем ведёт наружу, я же продолжаю её расспрашивать. Важно мне, как именно здесь принято добиваться покорности, ну и узнать нужно — этот лагерь просто для того, чтобы мучить, или убивают регулярно?

— Уроки с утра до вечера, — объясняет мне Дашка. — За непонятливость розги прямо в классе, а не успеешь чего сделать, то и в Особой Комнате окажешься, после неё дня три никто ходить не может. Страшнее только Посольский Приказ — оттуда не возвращаются.

Мне всё понятно: здесь бьют просто так, да при всех, а как повод находят, то пытать начинают. А Посольский Приказ — это, наверное, где сжигают, может, и заживо. То есть рано или поздно там окажутся все те, мучить кого неинтересно. В чём-то хочется побыстрее, чтобы всё закончилось, хотя я знаю, что мнение своё переменить ещё успею.

Мы спускаемся на первый этаж, а Дашка всё рассказывает. Здесь монархия, оказывается. Злобный царь и жестокая царица, которой на глаза попадаться нельзя — забьёт до смерти. Может, и дочь свою так же забила, а может, Марье отдала, чтобы та её со свету сжила. Нет больше Милалики, а, говорят, очень солнечная она была, добрая… Потому и убили, фашисты проклятые.

Я вижу печку. Обычная русская печь стоит на улице и дымком попыхивает. Оказывается, нам надо на неё залезть, чтобы