Две жизни - Владарг Дельсат

Меня кладут в автомобиль, по звуку больше на трактор похожий, и везут прямо на руках, отчего я представляю себя в безопасности. Я понимаю, что это не так, но есть в этом Петре что-то от Гриши, уже забытого почти солдата, который хотел меня выстрелом предупредить, а я дурная была и не поняла. Сейчас-то уже, конечно… так вот, держит он меня на руках бережно очень, поэтому мне почти не больно.

Затем автомобиль останавливается, и товарищ Пётр куда-то меня несёт. Судя по ощущениям — по ступенькам. Потом я вижу краем глаза дверь, но поворачиваться просто не хочу.

— Товарищи, вы можете остаться здесь, — спокойно произносит он, а я понимаю: это он сопровождавшим нас бойцам говорит.

Я нахожусь в холле, хорошо продымлённом папиросами, кстати, при этом вокруг много самых разных военных. И матросы даже есть, я их по бескозыркам узнаю. Один из них, видимо, замечает меня, потому что очень нецензурно удивляется тому, что совсем молоденькая девка с орденом. Но ему не отвечают, а несут меня дальше.

— Вы ко мне? — интересуется кто-то незнакомый, говорящий с акцентом. Я поворачиваю голову и узнаю его.

— Здравствуйте, товарищ Дзержинский! — здороваюсь я с легендарным человеком.

— Да, давно на меня так не смотрели, — хмыкает он. — Заноси, товарищ, и рассказывай.

— Вам пакет, — отвечает ему товарищ Пётр, затем кладёт меня на мягкое.

Они о чём-то тихо переговариваются, а я делаю дыхательную гимнастику, чтобы прогнать дурноту. Затем товарища Петра просят подождать за дверью, а легендарный Дзержинский усаживается рядом, читая какую-то бумагу. Наверное, это и есть тот самый пакет. Затем он вздыхает и предлагает мне рассказывать. Ну я и рассказываю о Гражданской войне всё, что помню, но он останавливает меня.

— Это ты товарищам расскажешь, — говорит Феликс Эдмундович. — Ты о себе мне расскажи. Только не врать, договорились?

Я киваю, понимая, что такого человека обманывать нельзя. Поэтому начинаю рассказывать о девочке Марусе. Я рассказываю о детстве, о том, что батю и не помню, как не было его, ну а затем о тридцать седьмом…

— Мамку по навету взяли, но через год оправдали, только поздно, — объясняю я Дзержинскому.

— И ты после этого не возненавидела нас, а осталась советской девочкой, — качает он головой. — А почему?

— Когда я узнала, что… ну, что поздно, — объясняю я ему, — у меня мама Вера была, и весь партизанский отряд ещё.

Я рассказываю Феликсу Эдмундовичу о той войне, о том, как мы сражались да как я за ранеными ходила, чувствуя себя важной, нужной. Кажется, он понимает меня, потянувшись погладить. Он человек, получается, а не железный доспех. Такой же человек, как и я. Вот это я понимаю очень хорошо, начав робко улыбаться.

Подлость

Всё-таки как-то странно всё происходит. И Дзержинский мне с ходу верит, и вообще как будто я в сказке какой. Вот сейчас меня несут на другой этаж, а я не понимаю, почему мне поверили, — не должны же были? Или должны? Всё-таки расстрела я боюсь, себе-то не соврёшь… Страшно временами, ведь я с таким человеком говорила! А сейчас…

— Вот, Владимир Ильич, та самая героическая девочка, — говорит Феликс Эдмундович, когда меня вносят в небольшой кабинет. — Она пока ещё не ходит, избили её сильно белые. Как только двигалась… Говорят, в крови вся была, едва платье снять сумели.

— Ого, — совершенно неожиданно реагирует… мамочки, да это же Ленин!

— Сейчас Коба ещё подойдёт, сам увидишь, — спокойно переходит на «ты» Дзержинский. — Это просто видеть надо.

— Вот даже как? — улыбается Великий Вождь. — Лежи, девочка, лежи.

— Добрый день, товарищи, — в кабинет входит Сам Товарищ Сталин.

Я пытаюсь вскочить, потому что товарищ Сталин же! Но сильная боль придавливает меня к дивану, куда положили, да так, что я начинаю стонать от этого. Товарищ Сталин удивлённо смотрит на меня, а я на него, просто во все глаза, потому что это же не портрет, он живой, настоящий.

— Это что значит? — с подозрением интересуется Вождь, а я почти в прострации: такие легенды — и совсем рядом.

— Да, убедительно, батенька, убедительно, — реагирует товарищ Ленин. — И что нам может рассказать юная героиня Революции?

— А… а можно карту? — прошу я, но товарищ Дзержинский подходит ко мне, аккуратно беря на руки, и подносит к большой карте, висящей на стене.

— Мне кто-то объяснит, что происходит? — спрашивает товарищ Сталин. — И почему она смотрит на меня, как на икону?

— Терпение, Коба, — вздыхает Феликс Эдмундович. — Сейчас услышишь, тем более что для неё ты действительно икона, как и все мы… Рассказывай, Маруся, — просит он меня.

Я послушно рассказываю о ходе Гражданской войны, как могу подробно, показывая на карте, и даже о «чуде на Висле». При этом я вижу, что товарищ Сталин сжимает кулаки, и испуганно замолкаю.

— Не бойся, — спокойно говорит мне товарищ Дзержинский. — Коба не на тебя сердится. Продолжай, пожалуйста.

Я послушно продолжаю, а когда заканчиваю, он просит меня дальше о мире рассказывать. Но тут я задумываюсь.

— Я историю не очень хорошо знаю, — жалобно признаюсь ему. — Гражданскую хорошо, потому что наш учитель в партизанском отряде в Первой Конной воевал…

— Рассказывай, что знаешь, — улыбается он мне.

Ну я и рассказываю, а что делать? О смерти товарища Ленина, о Троцком, а потом сразу о Тухачевском и последовавшем терроре так, как мне товарищ комиссар рассказывал. Ну и о том, что потом было, тоже. Мне страшно рассказывать об этом, потому что у товарища Сталина взгляд такой, что я сейчас по-маленькому от страха схожу, но я зажмуриваюсь и всё равно рассказываю. И о первых днях войны, и о том, как меня мама нашла…

Почему-то становится не просто страшно, а жутко рассказывать, но я как-то не могу остановиться и говорю, говорю, говорю… Я даже часть речи товарища Сталина вспоминаю. Ну а потом читаю стихи Симонова, которые нам комиссар читал. И вот в этот момент страх отступает, спрятавшись. Потому что из глубины моей души поднимается ненависть. Будто снова перед глазами встают картины войны, и эта ненависть просто сметает страх.

— Обрати внимание, Коба, — спокойно говорит товарищ Дзержинский. — Её маму расстреляли, но она нас за это не возненавидела. Ненавидит она немцев. Но ещё мы что-то сделаем не так, раз тепло и семью ребёнок обретёт там, где детям вообще не место.

— Меня расстреляют теперь? — тихо спрашиваю я. — Ну, за то, что рассказала.

— Мы не звери, Маруся, —