Две жизни - Владарг Дельсат

— Немедленно прекратить! Как стоишь, смерд, перед княжной⁈ — выкрикивает объятая каким-то ярким сиянием Лада. — Будь ты проклят и всё семя твоё! И все те, кто поднимут руку на ре…

В этот миг княжна исчезает, а Аспид, так эсэсовца зовут, вдруг осыпается прахом. Девочки громко визжат, а я понимаю: Ладу мы больше не увидим. Пожертвовала собой ради нас, получается, сестрёнка. Я буду помнить тебя, Ладушка… пусть Смерть хоть на этот раз будет милостива! Фашистка проклятая Марья…

— Что это? — спрашивает меня Дашка.

— Это княжну убили, — вздыхаю я, чувствуя, что так оно и есть. — Она нас всех закрыла собой, Аспида прокляв…

— Но… — она застывает, вдруг начав плакать.

— Сегодня убьют меня, — вздыхаю я, понимая, что это правда. — Чувствую я так, Дашенька.

— Нет! Нет! Нет! — выкрикивает она и плачет так отчаянно, что я присоединяюсь к ней.

Всего сутки мы были знакомы с тобой, сестрёнка Лада, а ты уже многое сделала. Теперь и мне нужно идти за тобой, чтобы жертва моя не была напрасна. И если смогу я, то все девочки останутся живы, пока Милалика не придёт. А царевна придёт, я верю в это! Я верю, потому что иначе не может, не должно быть! В конце концов, эта наша Русь, и царевна спасёт её. Жаль, что я этого уже не увижу, но тут ничего не поделаешь. Лётчику Гастелло тоже было жаль не увидеть Победу, но он всё равно пошёл на подвиг, значит, и я должна.

Мы уходим к себе в комнату, потому что уроков сегодня больше нет. Дашка говорит, что Аспид — это всегда на весь день, потому что тварь. И подробностей я знать не хочу, нет больше Аспида и не будет никогда, значит, девочки чуть дольше проживут. Это уже очень хорошо. Страшно мне, на самом деле, хоть Гришка и объяснил, что выбора у меня и так, и так нет, но, сделав, как он мне рассказал, я смогу спасти других. Значит, должна, получается.

— Ты не плачь, Дашка, — глажу я подругу, почти сестрёнку, по голове. — Всё будет хорошо. Не сразу, но за мою смерть отомстят. Главное, верь в это.

— Я буду, — всхлипывает она, а я рассказываю ей о том времени, когда придёт Милалика. Так у нас в отряде малышам рассказывали про то, что будет, когда война закончится.

Я всё говорю, а Дашка смотрит на меня, широко раскрыв глаза, как и наши малыши когда-то очень давно, в другой жизни. Я знаю, моя жертва не будет напрасной, поэтому рассказываю убеждённо, а она только тихо плачет. Время неспешно течёт, приближая мой последний час. Я уже снова уверена в себе, но отмечаю, что обязательно спрошу, почему Вождь оказался… таким.

Меня прерывают на полуслове — я оказываюсь в темноте, явно связанной, при этом меня куда-то несут. Я не очень понимаю, куда именно, но, расслышав брошенное кем-то «Посольский Приказ», грустно улыбаюсь самой себе. Вот и последний мой час приходит, впереди у меня бой. Именно поэтому я не пугаюсь, оказавшись неодетой. Я смотрю в глаза Марье, обнаружившейся рядом с эсэсовцем, судя по одежде, и улыбаюсь.

— Будь ты проклята, — шепчу я перед тем, как сильный удар бросает меня прямо в центр какого-то круга. Но зацепиться за его край я успеваю, прокричав заговор, переданный мне Гришкой. И круг за моей спиной осыпается осколками, но я уже не в Тридевятом, а вот где я, мне сообщат, ведь сделан только первый шаг…

* * *

С трудом открыв глаза, осознаю себя в какой-то пещере. Меня обнимают и плачут, а я шевелюсь с большим трудом, припоминая, что было, когда осыпался круг. Не припоминается совсем ничего, но ощущение, как будто через мясорубку пропустили. Обнимающие меня руки дрожат… Я поднимаю голову.

Четыре девочки лет двенадцати горько плачут. Посреди пещеры стоит камень, вспыхивающий багровым светом, и больше ничего нет. Холодно тут, да и мы все в одном и том же виде. Получается, это именно то, о чём говорил Гриша: всех украденных девочек должны собрать в одном месте. А мне так больно, потому что зло вымещали, значит, всё получилось.

— Я Маруся, — хриплю я сорванным горлом.

— Валя… — всхлипывает одна девочка.

— Вера… — едва слышно произносит другая.

— Веся… — почти неразборчиво звучит от третьей.

— Дана… — шепчет четвёртая.

— Вы все из Тридевятого? — спрашиваю я, видя в ответ кивки. — Тогда мы можем спастись.

— Как тут спасёшься… — горько плачет Веся. — Нас в жертву ихнему богу принести хотят… Через час наши души развеются, питая его чрево.

— А вот и нет! — оскаливаюсь я. — Нужно сесть кругом и подать друг другу руки.

— Ты… ты знала, где окажешься? — удивляется Дана. — Но как⁈

— Мне помогли… — объясняю я ей.

Решившие поверить мне девочки рассаживаются кругом. Наши руки соединяются, а я делаю так, как мне рассказал Гриша. Откуда он только знал? Откуда мог знать это мастер-обережник? Но до сих пор всё, о чём рассказал мне тогда Гриша, оказалось правдой. Всё сработало, значит, я делаю правильно, а о том, как так вышло, можно будет подумать и потом. Если у меня будет это «потом». Осмотрев заплаканных, явно не раз избитых девочек, я вздыхаю, начиная обряд. Стоит мне только произнести первые слова — и пути назад не будет.

— Повторяйте за мной, — прошу я девочек. — Главное — не останавливайтесь, и да придёт Милалика! И пусть пережитое не коснётся никого боле!

— Пусть… — отвечает мне Вера.

Девочки перестают плакать, глядя на меня. Я знаю, что будет больно, потому что, защищая других, я приму на себя гнев богов этого мира. Остановить обряд они не в силах, как и убить меня, потому что обряд обращения с самой сути мира защищает меня, но… Они постараются сделать так, чтобы я замолчала. Что же, не страшней фашистов эти боги. Наверное, они и фрицев благословляли, пришла, значит, пора и мне…

— Заклинаю родную землю! Заклинаю родных богов! — хриплю я, потянувшись всей душой к маме Вере, к Катеньке, к Алёнке. Пусть услышат меня, пусть услышит меня родная земля, пусть поможет мне!

— Заклинаю родную землю! Заклинаю родных богов! — повторяют за мной девочки, начиная обряд.

Нас окружает белёсая полупрозрачная сфера, а тела начинают светиться, потому что мы чужие этому миру. Сверху срывается первая молния, ударяя совсем рядом со мной, но останавливаться нельзя. Нужно говорить, и я