Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

Отставка?

А у фрейлин она бывает? И вообще, как это происходит? И что тогда в трудовой книжке записывают? Хотя тут трудовых книжек и нет, но ведь порядок какой-никакой быть должен.

— А сама она как? — спросил я у Сереги.

— Она с цесаревной в госпитале. Помогала. Организовывала и так. Очень переживала, но сейчас уже успокоилась. Ко мне приезжала. Дважды.

Сказал он это с плохо скрываемой радостью, увидев в этом приезде подтверждение, что его всё-таки любят.

Любят.

— Да, моей матушке предложили службу, — Потоцкий покосился на сцену, где Георгий Константинович продолжал говорить о чём-то, вне всяких сомнений, важном. Главное, что громко, уверенно и с явным знанием процесса.

— И она тут?

— Она искала целителей для лечебницы, договаривалась. Пы и про те курсы с ней поговорили, про которые ты говорил, чтоб проект сделать. Я совета спрашивал, она и задержалась. Вот. А как началось, то, конечно, сперва испугалась, меня забрать хотела, когда слух прошёл про чуму, а потом уже передумала. И мы остались. И государыня приезжала, осматривала некоторые госпитальные палатки, и отметила матушку…

Потоцкий не скрывал гордости. И, пожалуй, здесь было чем гордиться.

— И теперь говорят, что всё изменится, но…

Аплодисменты заглушили последние слова Потоцкого. Но дело было не в словах — в ожиданиях. Напряжённых. Опасливых. И вместе с тем полных надежд, что действительно изменится.

Но в какую сторону?

Елизар очнулся и затряс головой, пытаясь понять, где находится.

— Я что-то пропустил? — спросил он, старательно сдерживая зевок.

— Ничего важного. Ты как вообще?

За прошедшие дни мы виделись, конечно, но как-то вскользь. Елизара с Серегой забирал Николя и, кажется, в паре они крепко сработались, что хорошо, потому что Сереге нужен друг. Как и Елизару. А возвращались они уже под вечер, вымотанные до того, что чаще всего Елизар засыпал прямо в машине. А просыпался лишь затем, чтобы поужинать. Поутру, на пути к госпиталю, он тоже дремал.

Но зато теперь его окружал плотный кокон зеленого пламени.

Силы прибавилось?

— Да… так…

После речи Георгия Константиновича нас отпустили на обед, но я задержался и Метельку придержал. Ну его, в толпу ломиться.

— Не особо?

— Матушка написала, что отец не очень доволен, — Елизар всё-таки зевнул, широко и заразительно.

— Чем?

— Тем, что я в госпитале работать стал. То есть, помогать. Я не работаю…

А судя по тому, что я видел, ещё как работал. Далеко не все взрослые так выкладывались, как он.

— А он сам?

— Он хотел меня забрать, но…

— Мама не позволила, — влез в разговор Серега. — Она как раз прибыла. И Елизар сказал, что не хочет уезжать, и она сказала, что если так, то он может остаться. Вместе со мной.

— А от тебя не требовала уехать?

— Нет. Это было бы некрасиво. И неправильно. С политической точки зрения.

Чтоб меня.

Нет, всё верно. С этой самой политической точки зрения. Нельзя требовать от других самоотверженного служения, если собственных детей прячешь. Но вот с точки зрения нормального родителя…

Не знаю.

Родителем я никогда не был. Не говоря уже о нормальном.

А вот Серега явно чужие слова повторяет.

— Никита тоже вызвался в добровольцы. Но у них, в Пажеском, все, кто остался, вызвались…

Хорошая оговорка.

Стало быть, остались не все. И это тоже логично. Если уезжали взрослые, то и детей они с собой забирали. В большинстве случаев, потому что сомневаюсь, что исключений, вроде нахохлившегося Елизара, много.

— И ты решил, что не хуже?

— Я не хуже! — нервно отозвался Серега.

— Конечно. Никто никого не хуже. Серега, я не против, что ты остался или даже вон, в добровольцы пошёл, — я поднял руки. — Это дело такое… правильное. Я ж и сам помогал, ну, когда смог уже. И потому, вот честно, вы молодцы.

— Но? — он был очень умным для своих лет.

— Но совсем молодцы, когда такие решения принимаются потому, что сами хотите. А не потому, что кто-то там куда-то пошёл или не пошёл. Пойми, нельзя всю жизнь оглядываться на Никиту. Если будешь постоянно себя с ним сравнивать, то ничего хорошего не выйдет. У него своя дорога. У тебя своя. Будут пересекаться, конечно, но… одно дело, когда просто сталкиваетесь, и совсем другое, когда ты свою жизнь строишь, глядя на него и чтобы не быть хуже. В общем, как-то так. Но матушка твоя не стала возражать?

— Нет. Сказала, что это достойно…

Всё-таки логику милейшей Аннушки мне не понять. Достойно, может и достойно, но ведь ни хрена ж не безопасно.

— Она так и сказала отцу Елизара.

— А он?

— Не обрадовался, — ответил уже Елизар. — Сказал, что вообще сомневается, стоит ли мне оставаться здесь. То есть в Петербурге. Что здесь для меня может быть слишком сложно.

— А мама сказала, что это глупости. Что школа — отличная, конечно, не такая хорошая, как Пажеский корпус, но образование даёт и, если у нас будет желание, мы сможем потом и в военное училище поступить. В армии целители нужны.

Ага. А артефакторы — не очень.

Ну ладно, это я при себе оставлю.

— И ещё сказала что-то про изменчивость ситуации и память… но тут я не понял.

Я понял.

Ситуация изменится, а память у государя хорошая. Или как-то так.

— И отец согласился, что он может отбыть, но я останусь. Под её опекой. На некоторое время точно.

То есть и вашим, и нашим.

Та ещё падла хитрозадая его папенька. Но и это я оставлю при себе.

— Вы идти собираетесь? — Потоцкий стоял над нами. — В столовой, конечно, будет свободно, но булки точно разберут…

Булки — это аргумент.

Но мы успели.

Что ещё?

Каравайцев всё же не вернулся, о чём нам сообщил Георгий Константинович с максимально постною рожей, добавив, что Егор Мстиславович подорвал здоровье, помогая целителям, но несомненно поправится. А мы пока будем вынуждены обойтись своими силами. И назначил классным руководителем Эразма Иннокентьевича, который почему-то назначение принял без должного восторга.

— Не доставляйте проблем мне, — сказал он, когда Георгий Константинович ушёл. — И я не доставлю вам.

Доходчиво.

Жизнь постепенно возвращалась в