Мукденский перелом - Арсений Громов

Когда обход замкнулся у штабной палатки, было уже совсем темно. На востоке, за ельником, висела узкая, чистая весенняя звезда. Где-то в лагере стучал молоток — последний, поздний, настойчивый: сапёры доколачивали колья на учебной полосе. Со стороны кухонь пахнуло горячей гречневой кашей с салом.

Аскинадзе остановился у входа в палатку.

— Ваше высокоблагородие. Списки на столе. Журнал батальона тоже. Я во второй палатке. Если что — в шаге.

— Спасибо, поручик. Идите. Сегодня — отдыхайте.

— Слушаюсь.

Он отдал честь и ушёл, оставив Волкова у входа одного. Огнев, не дожидаясь приказа, занёс мешок внутрь и почти сразу вышел — он умел уходить так, чтобы в палатке оставалось не его отсутствие, а чужое присутствие.

Волков стоял у входа.

Над лагерем шёл тот неровный, низкий шум, который бывает только в полевой части перед сном: где-то ещё звенело железо, где-то перекидывались голоса, где-то хохотнул кто-то невпопад и тут же был унят сосед. Слева, у коновязей, шагал часовой; справа, у учебной полосы, гасли последние жестянки сапёров. Над штабной палаткой ровно горел флажок.

Он провёл правой рукой по шинели — там, где под левой ключицей лежали четыре предмета, — не для того, чтобы их пощупать, а просто, привычно. Жестянка была на месте. Иконка тоже. И листок, и набросок. И шинель пахла дорогой и углём, как пахла все эти месяцы.

Под левой ключицей, у самой иконки, был тёплый ровный участок — не горячий и не холодный, а как раз ровный, как бывало в Артуре в долгие ночи, когда ничего ещё не решилось и никто не звал. Он отметил это как первую ноту нового счёта и не стал удерживать.

— Тихон Савельич, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ваше высокоблагородие.

— До утра — отдыхать. С утра — работа.

— С утра, — сказал Огнев у него за плечом, — и поработаем-с.

Волков не улыбнулся и не ответил. Он стоял у входа в штабную палатку отдельного штурмового батальона при штабе третьей Маньчжурской армии, в Янтае, в ночь на двадцать девятое марта тысяча девятьсот пятого года старого стиля, и думал, что между ним и тем, что в его голове было обозначено как круглая дата, осталось меньше, чем он хотел бы себе позволить, и всё-таки больше нуля.

Он зашел внутрь.

Глава 2

СТАРЫЕ ЛИЦА, НОВЫЕ МЕСТА

К пятому часу утра первого апреля ст. ст. в штабной палатке батальона лампа стояла ровно и горела жёлтым. За три ночи Волков успел эту лампу выправить — фитиль теперь шёл, как должно, без копоти на стекле.

Журнал лежал по правую руку. Слева — три плоские стопки бумаг: рапорт поручика Аскинадзе по сдаче батальона, опись имущества, рапорт фельдшера Курапова по санитарной части. Под журналом, в тонкой папке без надписи, лежал отдельный лист, на котором Волков писал не для штаба и не для приказа, а для себя.

На листе было четыре строки.

тройки.

артиллерия с закрытых.

связь.

сапёрная полоса. — проволока, заходы, ночью.

Под четвёртой строкой — пустое место. Пятой строки не было ещё. Волков знал, что её придётся вписать к среде, и знал примерно какую. Он не торопился.

Огнев вошёл в палатку с жестяным кофейником без ручки в одной руке и со связкой солдатских кружек в другой. Кофейник он держал тряпкой — той же, что в Артуре.

— Ваше высокоблагородие, четверть шестого, — сказал он, ставя кофейник на угол стола. — Кашу повара уже подняли, к шести унтеры обещали быть.

— Тихон Савельич. Семён.

— Что Семён?

— Где Семён.

Огнев расправил усы пальцем — медленным движением, которым обычно объяснял начальству вещи, требующие, чтобы их объяснили один раз и больше не возвращались.

— Семён, ваше благородие, в Харбине остался. По госпитальной команде. Он в санитарном поезде шёл с Натальей Дмитриевной до Лаояна, после Лаояна его перепрошили в Харбин, при втором сводном госпитале. Мне на станции говорил — доедет, через интендантскую почту весточку пришлёт. Я на это и надеюсь.

Волков ничего не сказал. Огнев налил кофе в кружку, поставил кружку на стол и тоже ничего не сказал.

— Хорошо, — наконец сказал Волков. — Пусть будет при втором сводном.

Это и было решение по Семёну.

* * *

Аскинадзе откинул полог палатки в шесть без малого. Шинель та же, что в первый день, перешитая по чужой мерке, коротковатая в плечах; лицо умное, аккуратное, заметно усталое. На груди — кожаная папка с тонкой стопкой бумаг.

— Ваше высокоблагородие. Поручик Аскинадзе явился по утреннему распорядку.

— Так точно, поручик. Садитесь.

Аскинадзе сел не сразу: сначала положил папку на угол стола и только потом, с короткой паузой, опустился на табурет.

— Разрешите начать с ночного наряда?

— Начинайте.

— Дежурным по батальону был фельдфебель Калачёв. По первой и третьей ротам — старшие унтеры Зябликов и Перегуд. По пятой — поручик Ткачёв. Происшествий не было. Часовой у шлагбаума — рядовой Долгушин, Семипалатинская губерния, восемьдесят шестого года рождения, с поста сменён в три с пятнадцатью.

— Ткачёв сейчас где?

— У третьего шатра. Поднимает пятую.

— Хорошо. — Волков положил карандаш ровно по краю журнала. — Поручик. С сегодняшнего числа вы на батальоне второй. Я знаю, что вы держали его полтора месяца. Я не намерен этого забывать. Но порядок приёма есть порядок.

— Так точно, ваше благородие.

— Я вас попрошу, — Волков ровно посмотрел Аскинадзе в лицо, — не угадывать мои распоряжения наперёд. Если у меня будут вопросы — я задам. Если ваше мнение мне нужно — я попрошу. Если оно мне не нужно — это не обида, это удобство.

Аскинадзе чуть опустил голову — короткий поклон, не кивок.

— Понял, ваше благородие.

— И второе. — Волков положил руку поверх тонкой папки без надписи, не открывая её. — Сегодня я объявлю на батальон новый учебный режим. Часть его в уставе не значится. Часть — значится, но в иной форме. Я хочу, чтобы все мои нововведения были оформлены отдельным листом. Приказ по батальону, через канцелярию, с моей подписью. Бумага вперёд, исполнение следом.

— Разрешите уточнить.

— Уточняйте.

— Это для отчётности по штабу — или это…

— Это для штаба, — спокойно сказал Волков. — В первую очередь — для штаба.

Маленькая пауза.

— Так точно. Понятно. — Аскинадзе поднял глаза,