Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

Мой взгляд остановился на стражнике рядом. В руках у него был тесак. Единственное оружие, до которого я мог сейчас дотянуться. Если вырвать его, ударить в шею, уйти под второго...

Дальше, скорее всего, нас изрубят. Но хотя бы не на коленях, а в бою.

Я уже напрягся, но взгляд зацепился за толмача. Тот метнулся к Чжан Фэну и вцепился ему в рукав. Быстро зашептал на ухо, тыча в мою сторону кривым пальцем.

Подходящий миг. Надо действовать.

Я едва дернулся, но голос Добрецова внутри будто прижал меня к земле, мол не спеши.

Шансы и так были мизерные и я его послушал.

Чжан Фэн рявкнул на толмача и оттолкнул его, но тот не унимался. Уже громко, почти с надрывом, повторял:

— Бао-энь! Бао-энь!

Лаода сплюнул под ноги, выкрикнул что-то толмачу и резко отвернулся. Потом зашагал к своей фанзе.

Хунхузы, собравшиеся на судилище, ошалели от такого поворота. Стояли молча, ожидая, чем все закончится.

Толмач поднялся, натянул на лицо мерзкую улыбку и подошел к нам.

— Маоцзы! — громко начал он, чтобы слышала вся банда. — Твоя слушать внимательно. Наш великий лаода человек чести. Он чтит древний закон бао-энь. Долг благодарности. Жизнь за жизнь. Сегодня твоя убил врага, который хотел отрубить голову нашему лаода. Твоя спас ему дыхание. Лаода не может убить того, кто сохранил ему жизнь. Иначе духи проклянут его, удача отвернется от импаня.

Он еще что-то говорил, но я слушал вполуха. Мысленно благодарил Добрецова, который вовремя остановил мою дурную попытку.

Толмач продолжал оглашать решение Чжан Фэна:

— Долг крови исполнен. Вас идти на другой берег Уссури. Но запомнить, маоцзы и гольд: бао-энь один раз. Если твоя тень снова упадет на нашу тропа, вас убить. И резать долго. Понял?

Я кивнул. Что тут скажешь? Стечение обстоятельств спасло нам жизнь. Или хотя бы дало еще один шанс и упускать его я не собирался.

По распоряжению толмача нам швырнули старые сапоги и два дырявых зипуна с запекшейся кровью. Видать, сняли с покойников. Один из бандитов бросил к моим ногам охотничий нож в потертых деревянных ножнах.

— Бао-энь, — повторил толмач, указывая на нож. — Все. Ваша убираться отсюда.

Под прицелом пятерых конвойных нас погнали к реке. Шагать было тяжело. Раны кровили, Илька на каждом шагу с трудом втягивал воздух. Но мы шли. И на наших разбитых мордах, как ни странно, появилась улыбка.

У самого берега маньчжуры грубо спихнули нас на дно широкого тяжелого бата, длинной лодки, выдолбленной из цельного кедрового ствола. Двое провожатых встали на носу и корме, ухватив тяжелые весла.

Весна на Уссури пора суровая. Река, скинув лед, неслась мощным мутным потоком. Крутила воронки, тащила коряги, вырванные с корнем деревья, серую пену. Ветер пробирал до костей, швыряя в лицо ледяные брызги.

Бат подхватило течением и понесло вниз. Гребцы, широко расставив ноги, налегали на весла. Жилы на шеях у них вздулись от натуги. Они держали лодку наискось, заставляя саму реку гнать нас к русскому берегу.

Главное было не дать воде развернуть бат поперек волны. Чуть зазеваешься, и лодку перевернет вверх дном. А на такой воде спасаться не просто трудно, почти невозможно.

Волны били в низкие борта, вода захлестывала внутрь, холод насквозь пробирал через нашу и без того драную одежду. Я сидел на дне, стараясь лишний раз не шевелиться. Прижимал к груди выданный нож и смотрел на маньчжурский берег, где остался хунхузский импань.

Выжили в этой кровавой резне и слава Богу.

— Живы, анда... — простучал зубами Илька. — Живы.

— Живы, Илька, — ответил я, глядя, как в серой дымке вырастает спасительный русский берег Уссури. — Повоюем еще, братка.

У самой отмели кормовой резко стал разворачивать бат носом против течения. Лодка погасила ход и ткнулась в камни. Маньчжуры, не говоря ни слова, тычками весел вытолкали нас в ледяную воду.

Сами тут же оттолкнулись, уводя бат обратно на китайскую сторону.

Мы с Илькой остались одни на узкой полоске земли. Холодный ветер бил в лицо. Мокрая одежда липла к телу, вытягивая последние остатки тепла.

— Ну вот мы и дома, — проговорил я, стуча зубами. Оглядел тайгу, вплотную подступавшую к берегу. — Что дальше, Илька? Понимаешь, где мы? До станицы лесом дойдем?

Метис тяжело задышал, держась за грудь. Окинул взглядом изгиб реки.

— Места понимаю. Но пешком не дойдем. До станицы отсюда верст тридцать, не меньше. Я с такими ребрами по бурелому не ходок. Да и ты крови много потерял. В тайге мы сейчас верную смерть сыщем. Надо проходящий катер или пароход ждать. Найти стоянку недалеко от реки, чтоб с китайского берега нас не видали. Мало ли хунхузы передумают.

— Твоя правда. В тайгу углубляться не след. Пойдем берегом, найдем место, так и следов за собой почти не оставим.

Мы побрели вдоль кромки воды по скользким валунам. Сапоги с чужой ноги натирали пятки. Илька часто останавливался, согнувшись и прижимая руку к ребрам.

Во время одной такой остановки он нагнулся и поднял с галечника небольшой желтоватый камень с острыми краями.

— Кремень?

— Он самый, — кивнул Илька и спрятал камень за пазуху.

Мы прошли еще с полверсты, прежде чем друг окончательно выбился из сил. Привалился плечом к выброшенному на берег дереву и медленно осел на камни.

— Все, анда... Дальше не могу. Оставляй меня здесь. Сам стоянку ищи.

— Замолкни, — грубо оборвал я. — Анда своих не бросают. Сам говорил. Надо только придумать, как тебя тащить.

Илька закашлялся, скривившись от боли.

— На руках далеко не утащишь. Нужны две березки в полторы сажени или жерди подходящие. Волокушу сделаем. Так таежники добычу таскают, да раненых порой.

Я присмотрел в низинке пару молодых берез. Нож оказался хлипковат для такой работы, пришлось повозиться, но я управился.

— Снимай ветки, — подсказывал Илька. — Сложи углом. Тонкие концы впереди, толстые по земле волочиться будут. Для поперечин ветки покрепче нужны. Стянуть лозой из ивняка, она будет крепко держать.

Я сделал, как он велел. Получилась грубая, но прочная волокуша. Поперечины густо устлал пихтовым лапником, помог Ильке забраться, впрягся и потянул волокушу вперед.

Сзади зашуршали по камням концы жердей. Тащить было тяжко. Очень скоро пот начал заливать глаза.

Мы двигались вдоль кромки леса еще около двух верст, останавливаясь через каждые двести