Атомщик. 1939 - Антон Дмитриевич Емельянов

— Антонов, — я подошел к мужику со сковородкой и опустил рядом с ним трофейную колбасу.

Тот несколько секунд на нее смотрел, потом усмехнулся и ответил.

— Саныч.

Есть контакт.

— Саныч, как ты смотришь на обмен. С меня колбаса, с тебя три дня по вечерам картоха.

— А потом? — мужик смерил меня хитрым взглядом.

— Потом меня или отчислят, как некоторые говорят, или обживусь и сам угощу.

— Сумеешь?

— Более чем.

— А колбаса «Докторская»?

— Конечно.

— Эх, всего третий год выпускают, достать непросто, как тут откажешь, — мужик усмехнулся и подвинул мне свою сковородку.

Я подвинул ему колбасу. Следующие пять минут я перекусывал, заглушая накопившийся за день голод. Саныч занимался тем же самым. Вытащил, словно из воздуха, разделочную доску размером с пару ладоней, уложил на нее колбасу, а потом с помощью столь же мастерски извлеченного ножика принялся творить магию перекуса. Глоток чая, потом отрезать небольшой кусочек хлеба, сверху такой же небольшой кусок колбасы — проглотил. Потом повторить, добавив стрелку чеснока из банки на добытом кем-то трофейном «Вестингхаузе».

В глаза невольно бросилась острота ножа и его странное лезвие. Оно было то ли перезаточено так много раз, что изменило форму, то ли его изначально делали немного похожим на серп.

— Подарок от друзей, — Саныч заметил мой взгляд. — Сделали в форме своего национального оружия.

— Точно! Эфиопский шотель, — вспомнил я. Там мне в свое время тоже доводилось бывать по работе.

Саныч ничего не ответил, но пронзил каким-то подозрительно-изучающим взглядом. Впрочем, я уже доел картошку и собирался хорошенько выспаться перед завтрашним днем. Вернулся в комнату, расправил матрас, расстелил захваченное из дома белье, сбегал умыться, стараясь не обращать внимание на тяжелый запах плесени в ванной, а потом наконец-то забрался под одеяло.

Больше еще никто не ложился, так что чем-то это помогало уснуть. А вот сквозняк из угла — даже с двух угловых окон, которыми могла бы гордиться наша комната — тяжелое жужжание мухи-бомбардировщика и, конечно же, начавшие лезть наружу сомнения — вот это все уже мешало. И если ветер с насекомыми можно было игнорировать, то мозги так просто не заглушишь.

Весь день бегал, заставив себя поверить, что только так и надо, только так все и должно быть. А теперь навалились жалость к себе, к оставшейся где-то там в будущем жизни. Такой простой, понятной, удобной, когда все уже определено на годы и десятилетия вперед — сколько я там еще мог бы протянуть…

— Меня вызываешь? — подняла голову шиза. — Надо объяснить, как ты во всем неправ?

Всего два вопроса, но этого хватило, чтобы разозлиться.

— Нужна ты мне! Я прав! И, если уж получил второй шанс, то прожигать его как первый, точно не хочу!

— Ну и спи тогда, — шиза зевнула и затихла.

Мои глаза тоже закрылись. Сквозь сон я услышал, как открылась дверь в комнату — кто-то тоже отправился спать. Мелькнула последняя мысль: только бы Иоффе и Попков не успели передумать. А потом все, темнота.

* * *

Абрам Федорович Иоффе передумал. Во время выступления студента смелость его идеи, которая опережала все, что писали и в Германии, и в Штатах, уж слишком сильно его вдохновила. Захотелось выйти на настоящего автора, узнать детали и вот, он допустил профессиональную ошибку, ввязавшись в игру по чужим правилам.

Эти мысли мучили его весь день, он думал об этом вечером, и перед самым сном решил, что завтра утром обязательно наберет Антонова-старшего и отзовет свое согласие. Один день… За один день ведь ничего не изменится?

* * *

Петр Сергеевич Попков задержался на работе до одиннадцати вечера. После прихода студента, втянувшего его в авантюру с новой станцией, он сначала несколько часов просидел на телефоне, как обычно деятельно включившись в новую задачу, но… Разговоры закончились, у него появилось хоть немного времени осмыслить все на трезвую голову, без спешки.

И чем дольше он думал, тем больше понимал, что слишком поспешил. Даже если не брать во внимание странность самой идеи и использование студента в качестве переговорщика, то у всей этой авантюры была и еще одна опасность. Он ведь подумал над тем, что будет, если дело не выгорит — опасности почти не было. Но вот если все сработает? Если окажется, что он, Попков, запустил проект всесоюзного масштаба за спиной обкома и, главное, товарища Жданова? Как Андрей Александрович к этому отнесется? С пониманием или увидит в этом атаку на свое положение?

Попкову очень бы хотелось смотреть на дела только с точки зрения пользы, но реальность была намного сложнее. Поэтому, бросив еще один взгляд на часы, он потянулся к телефону и попросил соединить его с Ферганой. У тех плюс два часа, но, возможно, кто-то еще задержался на рабочем месте и выйдет остановить отгрузку урана. Если получится, то завтра он извинится перед Антоновым, но попросит все дела подобного уровня вести через тех, кто на самом деле этого достоин.

— Станция не отвечает, — телефонная барышня так и не дождалась ответа с той стороны.

— Спасибо, попробую тогда утром, — Попков повесил трубку, вздохнул и постарался себя успокоить.

Один вечер, одна ночь… Он еще обязательно все исправит!

* * *

Ночью приснился кошмар. Проснулся, весь потный, потер осоловевшие глаза.

— Опять печники за раз все дрова закинули, чуть не угорели, — рядом сидел и так же тер глаза незнакомый парень. Остальные два наших соседа успели проснуться раньше и уже ушли.

— Виктор Антонов, — представился я, не вставая с кровати.

— Жора… — начал было тот, но тут же выругался. — Черт!

Я сонно потер щеки, опустил руки, и те неожиданно оказались черными.

— Вот же испугал, — выдохнул Жора. — Тебя что, углем измазали?

— Наверно, кто-то решил, что это хорошая шутка, — я поморщился. Жить в общежитии оказалось проблематичнее, чем я думал вчера.

С другой стороны, отдохнул, силушка прибавилась, да и… разберемся! Я сходил умыться — ледяная вода из-под крана помогла быстро прийти в себя. Казалось бы, можно скорее бежать заниматься делами, но я за годы работы успел привыкнуть, что любое дело нужно начинать с порядка. А порядок начинается с себя. Поэтому сначала я побрился, убирая пучки неровно вылезшей утренней щетины, потом воспользовался памятью Антонова, чтобы понять, где здесь взять утюг. Как оказалось приспособления для глажки в общежитии были общими, а для жара в утюг нужно было засыпать угли, которые можно было набрать в той самой котельной.

В итоге сборы заняли почти час, но зато, когда я вышел на улицу, то