Выжить в битве за Ржев. Том 9 - Августин Ангелов

него боролись два чувства: холодная решимость и тревога. Он знал, что должен выполнить задание. Но он также знал, что работать с Райнером будет нелегко. Тем более, когда он сам далеко не в лучшей физической форме после ранения.

— Мы едем на линию «Кенигсберг», — сказал он коротко. — Новое задание. Диверсии, корректировка огня, поиск и уничтожение базы Ловца. Но есть одна проблема. Нам придется работать с одним типом из дивизии «Das Reich». Штурмбанфюрер Генрих Райнер известен скверным характером.

Отто побледнел. Его глаза расширились, и он переспросил:

— Тот самый Райнер? Который отправил на расстрел целый взвод, заподозрив в дезертирстве?

— Тот самый, — ответил Зибер. — Но нам с тобой нужна эта новая работа. Мы должны выполнить задание генерала любой ценой.

Отто кивнул, но в его глазах читался страх. Он уже слышал о Райнере достаточно, чтобы знать: этот человек не прощает ошибок.

* * *

Из дневника Полины Макаровой. Окрестности станции Панино. 28.04.1942

С самого утра работа была нелегкой: раненых переносили из грузовиков на руках, койки ставили в брезентовых шатрах, где сырость просачивалась сквозь стены, но мы не забывали поддерживать огонь в походных печурках, и внутри становилось сносно.

— Поля, ты как? — спросила Валя, когда мы закончили перетаскивать последний ящик с перевязочным материалом, разгружая грузовик с медикаментами, присланный нам комендантом станции, поскольку склады немецкие бомбы разрушили, и складировать медицинское имущество там стало некуда. Валя стояла у входа, вытирая пот со лба. Ее лицо, обрамленное черными волосами, отросшими до плеч за последнее время, было усталым, но карие глаза смотрели с той привычной решимостью, которая появляется у людей, привыкших к войне.

В последнее время я сдружилась с этой девушкой. Ведь и она тоже была москвичкой. И тоже добровольно ушла на фронт. Только не из мединститута, как я, а из медучилища. И она, в отличие от меня, не бросала учебу, а окончила ее. С осени прошлого года воевала на передовой, вытаскивала раненых под огнем. Не робкая девушка. Немного, правда, прихрамывает после ранения на Варшавском шоссе, когда немцы напали на нашу колонну. Но это уже почти незаметно. Нам с Валей есть, что вспомнить. И мы друг друга хорошо понимаем.

Я попыталась улыбнуться. Но улыбка вышла кривой, а Валя поняла: я держусь из последних сил.

— Устала, конечно, — сказала я. — Но ничего. Мы справимся.

Мы справились. Мы всегда справлялись. С того самого дня, как я попала в этот отряд, с того самого дня, как Ловец вытащил меня из немецкого лагеря для военнопленных, я научилась справляться. Научилась даже раньше не плакать на передовой, когда рядом умирают люди. Научилась перевязывать раны, даже когда руки сводит от холода, и они дрожат. Научилась смотреть в глаза смерти и не отворачиваться.

Валя подошла ближе и взяла меня за локоть.

— Ты молодец, Поля, — сказала она тихо. — Я знаю, как тебе тяжело. Но ты держишься. Ты — сильная.

Я покачала головой. Я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя пустой, как эта станция Панино после немецких бомбежек, выжженная, обугленная, порушенная, но все еще действующая. Как земля, которая хранила в себе уже миллионы осколков, но продолжала рождать траву.

— Я просто делаю то, что должна, — ответила я. — Мы все делаем.

Мы замолчали. Где-то в лесу слышались голоса. Это красноармейцы из артиллерийского дивизиона, который разместили неподалеку, на берегу лесной речки, тоже обустраивались на новых позициях. Кто-то ругался, кто-то смеялся, и эти звуки доносил до нас ветер. Война продолжалась. И даже приближающийся весенний праздник не мог остановить ее.

* * *

День тянулся медленно. Мы ждали, что немцы снова начнут бомбежку или артобстрел. Ждали, что привезут новых раненых.

— Слышала, к празднику обещали усиленное питание, — сказала Валя, когда мы в обед сидели у входа в землянку и ели гороховый суп, сваренный из концентрата, глядя на серое небо, которое начинало проясняться. — Говорят, американскую тушенку привезут. И водку.

Я усмехнулась.

— Водка всегда пригодится, — сказала я. — Хотя бы для обработки ран. Цистерна с медицинским спиртом, который нам должны были выделить, на путях сгорела после бомбежки. А тушенка хороша. Я помню ее вкус. Еще в том ледяном лесу под Вязьмой мне дали пару банок десантники. Она была зимой как спасение.

Валя кивнула. Она тоже помнила. Она тоже прошла через ледяной ад замерзшего леса во вражеском тылу. Мы обе прошли. И мы обе знали цену даже такой маленькой радости, как банка тушенки или глоток водки, который согревает изнутри и напоминает, что ты еще жива.

Валя заметила:

— Снабжение сейчас уже получше, чем зимой. Но все равно тяжело. Подвозят сюда с перебоями. Дороги разбиты, машины вязнут в грязи. Вот и получается, что бойцы не сытые, иммунитет у всех пониженный, витаминов не хватает, и каждый второй чем-то болен.

Я помолчала. Лишь кивнула. Вспомнила, как мы хоронили бойцов, умерших от тифа и истощения. Как они лежали на нарах бледные, с запавшими глазами, и не могли встать. Как мы пытались их кормить, но они отказывались от еды, потому что организм уже не принимал пищу. Как они умирали тихо, почти без звука, и мы не могли им помочь.

— Зима была очень тяжелой и затянулась, — сказала я. — Но теперь уже настоящая весна. Будет теплее. И, может быть, станет полегче.

Валя посмотрела на меня с сомнением. В ее глазах было то же, что и у меня — усталость и надежда, смешанные в единый коктейль, который мы пили каждый день, каждый час, каждую минуту.

— Ты думаешь, станет легче на фронте? — спросила она.

Я не знала, но очень на это надеялась.

— Должно стать, — сказала я. — Пора уже нам начать побеждать.

* * *

Ближе к вечеру приехали подводы с ранеными. Телеги, запряженные тощими лошадками, медленно двигались по разбитой дороге, и мы сразу поняли: сегодня не до отдыха. Еще много работы нас ждет вечером. Санитары засуетились, помогая раненым выбраться из повозок, и мы с Валей принялись за осмотр.

Среди раненых был и тот самый сержант, которого я запомнила по лечению в нашем лазарете. Как только нам начали сюда раненых присылать, так он тогда пришел один из первых, раненый в левую руку. А теперь он же сидел на телеге и берег правую ногу, перевязанную несвежим бинтом. Он смотрел в небо,