Академия ядов - Елена Станиславская

и стриженой траве. Людей не было. Или Тьяна хотела так думать? Сердце постукивало то в пятках, то в горле. Одна мысль о выходе под газовый свет, под чьи-то скрытые взоры, внушала ужас. Но Мару сказал, что нельзя задерживаться. Тьяна и сама понимала это.

Стиснув зубы, она заставила себя выйти наружу, повернула за часовню и быстро-быстро зашагала по неприметной дорожке. Вскоре показалась черепичная крыша, похожая на выгнутую ветром шляпу. Обогнув павильон, Тьяна вышла к пруду. Квакнула лягушка, булькнула вода, и по черной поверхности побежали круги.

Природа, похоже, отвоевала себе этот участок академии целиком. Деревья и кустарники цеплялись друг за дружку, образуя плотную стену с редкими прорехами. Трава кое-где доходила до икр, и черные валуны, один больше другого, неожиданно вырастали на пути. С каждым шагом заросли все густели, а тропа истончалась и норовила исчезнуть. Кто-то шуршал во тьме.

Тьяне вдруг подумалось: уж не прячется ли тут Хитвик – повелитель чащоб и само воплощение дикости. Говорили, он мстит людям за излишнюю тягу к знаниям. Так почему бы ему не обосноваться на окраине академии? Боковое зрение тотчас выхватило из тьмы лицо, будто покрытое корой, и нечеловечьи глаза. Тьяна вздрогнула, повернула голову: никого. Просто ночь. Просто нервы. Не нужно ей, пожалуйста, никаких оживших божков – хватит и мертвого жениха. Чтобы отвлечься, Тьяна глубоко вдохнула сладковатый воздух и позволила себе подумать о «Любоморе».

Получается, все кончено? Она свободна? Яд больше не имеет власти над ней? По всему выходило, что так, и Тьяне следовало думать об этом как о законченной истории, причем законченной хорошо, но вопросы, словно крюки, впивались в мозг.

Почему она не чувствовала облегчения?

Вспомнилось, как «Любомор» попал ей в кровь. Тогда что-то кольнуло кожу. Почти не больно, мимолетно, в толпе, что наводняла Средню, и незнакомый надтреснутый голос отчетливо произнес: «Ахокташ». Ощутив укол, Тьяна ойкнула и уставилась на сгиб локтя. Крохотная точка краснела на коже: то ли укусило насекомое, то ли напоролась на что-то острое – немудрено в такой-то толкотне. Промелькнула мысль: не вернуться ли в Деву, чтобы зайти к врачевательнице, но толпа понесла дальше – и Тьяна подчинилась ее движению. Возможно, когда ты – кто-то знатный и важный, точка на коже способна вызвать опасения. Но если ты – простая студентка из пыльной глуши, тайный укол яда кажется городской легендой. Или, по крайней мере, чем-то, что происходит с другими. Не с тобой.

С каждым, как оказалось, может случиться что угодно.

Слово, выловленное в толпе, не давало Тьяне покоя. Она слышала его впервые, не знала перевода, и азарт, как часто бывало, полностью захватил ее. Придя в библиотеку, Тьяна отправилась за мистерианско-осским словарем. Никакого «ахокташа» там не обнаружилось, но она не привыкла отступать, когда дело касалось переводов. Редкие и устаревшие слова стоило искать в более ранних изданиях, и Тьяна сходила за «речником», собранным еще при князьях-первооткрывателях. В разделе «А» нужное слово не нашлось. Тогда она, подгоняемая азартом, перешла на «Б» и отыскала «бесун» – так мистерианцы называли свои зелья. В самом низу страницы шел краткий перечень магических ядов, с которыми довелось познакомиться первооткрывателям. Среди прочего Тьяна увидела:

Ахокташей тут кличут поганое зелье, спасение от коего сокрыто в смерти любящего, оттого ныне меж собой речем его любомором.

Тьяну замутило. Не поверив глазам, она медленно поднялась со стула, дошла до шкафа с энциклопедиями и достала «Магические яды, том 2». Открыла на «Л».

Любомор (приспособленный перевод для облегчения понимания смысла слова) – магический яд, останавливающий сердце на 5–7-й день после его приема, изредка, при высокой сопротивляемости жертвы, на 14–16-й. Противоядие: смерть того, кто вас любит. Предположительно использовался в качестве жестокой мести за измену партнера или же из ревности, т. к. ставил неверного возлюбленного перед тяжелым выбором: умереть самому или убить любовника(-цу).

Тьяна не помнила, как вернула книгу на место и вышла из зала. Все терялось в ядовитом, щиплющем глаза тумане: и библиотека, и вся ее оставшаяся жизнь. В голове, с нарастающей безнадежностью, крутилась одинокая мысль. Зажмурившись, Тьяна прошептала: «Не со мной. Это происходит не со мной. Пожалуйста, только не со мной». Она уже знала, что отравлена. Чувствовала ток «Любомора» в крови. Проверка, тайно проведенная тем же вечером, не открыла ничего нового.

В зарослях ухнула ночная птица, и Тьяна смахнула слезы, вызванные воспоминанием. Во рту пересохло до горечи, и недоброе предчувствие подтолкнуло к признанию: она не верила, что все закончилось. Не думала, что «Любомор» отпустил ее. Жизнь почти не умела ставить точки. Рука судьбы вечно соскальзывала, из-за чего выходила очередная запятая. Вдруг подобное произойдет и сейчас?

Вэл умер, точно умер, и, если яд продолжал действовать, это могло значить только одно.

Тьяне вспомнилась вечеринка в честь помолвки – вернее, ее финал.

Гости, наполненные сытными угощениями и свежими сплетнями, разъехались лишь на второй день, после позднего обеда. Пока мама и пара нанятых работниц освобождали столы от грязной посуды, Тьяна и Велимир вышли на веранду.

Машины караваном следовали по дороге, с двух сторон засаженной кипарисами. Прямоугольники «Дюз-и-Берговичей» вальяжно покачивались на рессорах, а низкие рокочущие «Еллинеки» рвались вперед, норовя растолкать медлительных соседей своими удлиненными капотами. Семейные автомобили загораживали путь холостяцким, точно в назидание: «Охолони, молодежь, куда спешишь? Не иначе на обочину или в дерево!» Желтая пыль стояла стеной.

– Я люблю тебя, Тьян, – обыденным тоном произнес Вэл, будто говорил о курятине по-староосски, поданной на обед.

Тьяна повернулась к нему. Лучи заходящего солнца озаряли жениха, и в алом свете его блекло-серые, всегда утомленные глаза казались ярче и выразительнее. Велимир смотрел на вереницу машин, мимо Тьяны, и ей вдруг подумалось, что это вполне возможно – полюбить его. Сердце ускорило ход, но тотчас споткнулось.

Вэл, не сводя глаз с дороги, положил руку ей на поясницу. Опустил ниже. Сгреб пальцами подол. Тьяна хотела отстраниться, но почему-то замерла. Пока Велимир подбирался к ее белью и всему, что было скрыто под ним, она пыталась нащупать в себе хоть какое-то чувство, отличное от раздражения. Не любовь – так симпатию. Не симпатию – так смирение. Они все равно поженятся, так какая разница?

Наклонившись к ней, Вэл жарко зашептал в ухо: «Люблю, люблю». Колючий, жесткий подбородок уперся в шею. В ноздри забился плотный запах мужского крема и пота. У Тьяны закипела кровь, но не от страсти. Перехватив руку Велимира, она с силой отвела ее в сторону. Он застыл и, помедлив, отстранился. Закатный свет схлынул с лица жениха, и теперь его глаза казались темными пустотами, выбитыми в голове каменного истукана.

– Какая недотрога, кто бы мог подумать. – Засунув руки в карманы брюк, Вэл отошел и привалился к перилам. – Ничего, я не обижаюсь. Понимаю, тебе нужно время.

Вроде