Список сорока одного - Александр Фрост

кому не ходят, никого не видят, а вещи пропадают, и хозяева с ними. И запомни, Александр Петрович: покойный Пыжов такие вещи брал охотно и не спрашивал. И тоже помер. — Она посмотрела на него в упор. — Я тебе это говорю не как сведения. Это я тебе говорю по-бабьи, для другого. Ты ходишь и спрашиваешь про эти самые вещички по всему городу — тихо, а всё ж спрашиваешь. И тот, ласковый, что про тебя у меня выспрашивал, — он тоже ходит и спрашивает. Как бы вы двое не встретились раньше, чем ты готов.

— Может, я как раз того и добиваюсь, — сказал Морозов.

— Знаю, что добиваешься. — Стеша подлила ему чаю, не спрашивая. — Только ты вот что учти, Александр Петрович. Ты человек одинокий, а одинокие в нашем городе пропадают легче всех. Пропадёт купец — контора хватится, вдова закричит, дети побегут. А ты? Ну, не явишься на службу. Ну, скажут: уехал, запил, помер. Кто по тебе искать пойдёт? Кузьма твой? Так его через неделю на другое дело поставят. — Она поглядела на него без насмешки. — Ты у меня бываешь по делу и уходишь по делу, а после месяц носу не кажешь. И выходит, что на всём свете есть один человек, который заметит, коли ты не придёшь. И человек этот — содержательница меблированных комнат на Сенной. Хорошо ли ты устроился, а?

Морозов помолчал. Возразить было решительно нечего, и это оказалось неприятнее всего услышанного за вечер.

— Плохо устроился, — согласился он.

— То-то. — Стеша поднялась, показывая, что бабья часть разговора окончена и начинается опять деловая. — Услышу про твой медальон — пришлю мальчишку. А сам по темноте один не ходи, тебя на том же льду и подберут.

Список пропавших вещей — вот что он вынес из этого разговора и вписал в свою ночную тетрадку четвёртой строкой: лудильщик Косой, октябрь, Лиговка. Пыжов, декабрь. Верейская, февраль. И где-то в промежутке — тёплая фигурка Севастьянова, ушедшая сквозь запертую дверь.

Официально же дело стояло.

Морозов вылущил из него всё, что можно вылущить ремеслом. Записку, выманившую Верейскую из дому, сожгли; дворник помнил, что бумажку принёс уличный мальчишка лет десяти, «в тулупчике, рыжий»; мальчишек в тулупчиках на Васильевском острове проживало примерно шесть тысяч. Тропу опросили всю: водовоза, прачек, сторожа с барок. Никто ничего не видел, потому что в четверг весь Васильевский был на балаганах, а тропа в сумерках пуста. Ножа не нашли. Медальон не всплыл. Обыск в квартире дал одно: чем бы ни была та вещь, которую искали в креслах и половицах, к четвергу её в доме уже не было — Ольга Дмитриевна увезла её в декабре, в муфте, «к самой надёжной родне», и родню эту предстояло найти.

И тут дело встало окончательно, потому что искать пришлось не улику, а женщину, которая полгода прожила в осаде и никому — включая единственного племянника — не сказала ни слова.

В среду Вельяминов вызвал его и разговаривал стоя, что означало высшую степень служебного раздражения.

— Восьмой день, — сказал он. — Задержанный по делу отпущен. Наследник отпущен. Улик нет. Свидетелей нет. Орудия нет. А у меня, Морозов, лежит на столе вот это. — Он двумя пальцами поднял газетный лист. — «Петербургский листок», третья страница: «Загадка Тучкова моста. Убийство светской дамы остаётся нераскрытым». И далее — про то, что убитая посещала спиритические собрания, что в столице участились «странные смерти в кругу лиц, увлечённых потусторонним», и что полиция бессильна. Вы понимаете, откуда у репортёра эти сведения?

— От пристава Петербургской части, — сказал Морозов. — Он третьего дня в трактире рассказывал про наше дело за общим столом. Я знаю от полового.

Вельяминов на секунду сбился и посмотрел на него почти беспомощно.

— Вот вы всё знаете, — сказал он с горечью. — Всё, кроме имени убийцы. Так знайте и это: сегодня утром меня спрашивали о вас. Не по делу. Обо всём вообще: давно ли служит, каков, откуда взялся, отчего ему поручают тихие смерти.

Морозов почувствовал, как в затылке сделалось прохладно.

— Кто спрашивал, ваше превосходительство?

— Не ваша забота, — отрезал Вельяминов, и по тому, как отрезал, стало ясно: не начальство. — Отвечал я, что чиновник вы исполнительный и что дела ведёте по бумаге. Извольте соответствовать. Даю вам ещё неделю. И держитесь газет подальше.

Неделю Морозов прожил в работе, какую в отчёты не пишут: обошёл лиговский адрес Пантелея Косого (конура сдана, вещи выброшены, соседи не помнят), проверил по книгам скупок все поступления золота с шестого по одиннадцатое (пусто), поднял дела о смертях одиноких людей за полгода — из ста восьми выбрал одиннадцать, где имущество описывали небрежно, и ни в одной описи не нашёл того, что искал.

Зато в этих одиннадцати он нашёл другое — то, что в первый раз принял за случайность, а на четвёртом деле перестал.

Все одиннадцать были одиноки. Все умерли тихо: сердце, угар, падение, «от старости». Ни в одном случае не назначалось вскрытие. И во всех одиннадцати описях имущества, составленных разными приставами в разных частях города, обнаруживался один и тот же пробел: вещи, которые покойный, по показаниям соседей, носил при себе постоянно, в опись не попадали. У кожевника с Обводного соседи поминали «камушек на шнурке». У повивальной бабки с Песков — «пуговицу медную, старинную, она её в кошельке держала и всем показывала». У отставного унтера в Гавани — «ладанку не ладанку, тёмную». В описях этого не было. И ни один пристав ни разу не удивился.

Морозов сложил одиннадцать дел стопкой и долго сидел над ними в пустой канцелярии.

Никакого заговора тут не требовалось. Требовалось только