Список сорока одного - Александр Фрост

знать порядок: одинокий человек умирает, о смерти сообщает дворник или соседи, приходит околоточный, составляется опись, имущество отходит в казну или родне, дело идёт в архив. Между смертью и описью проходит от нескольких часов до суток, и всё это время в комнате покойного бывают люди — соседи, дворник, обмывальщица, санитары. Тому, кто ищет одну маленькую вещь, не нужно ни взламывать, ни убивать. Ему нужно вовремя узнавать о смертях и иметь в этих часах своего человека.

Их не двое и не трое, подумал Морозов, глядя на стопку. Это не шайка. Это хозяйство: с приказчиками, с ячейками вроде щели у свечной лавки, с расчётом по пятнадцать рублей в месяц. Оно снимает урожай тихо, годами, и попадает в поле зрения полиции только тогда, когда кто-нибудь вроде Верейской отказывается продать.

А в четверг, ровно через неделю после убийства, к нему в отделение поднялась Дуняша — в платке, с узелком, с распухшим от слёз лицом.

— Ваше высокоблагородие, — сказала она с порога. — Я вспомнила. Я всё думала, думала, кому барыня-то шкатулочку свезла... И вспомнила. Родня у них была. Не по крови — по мужу-покойнику. Ольга Дмитриевна к ней ездили раз в год, на Радуницу, и всё говорили: «Одна душа осталась, кто нас с Верейским молодыми помнит». Марья Ильинишна её звать. Живёт в Гавани, за канатной фабрикой, в своём домишке. Вдова, старенькая. — Дуняша прижала узелок к груди. — Я бы раньше сказала, да я и не думала, что это родня. Барыня к ней не как к родне ездили. Барыня к ней ездили, как в церковь.

Глава 4 (14)

Домишко Марьи Ильинишны стоял в Гавани, за канатной фабрикой, в переулке, который на планах города значился, а в природе представлял собой две колеи между заборов. Дом был низкий, вросший, с крылечком в три ступени и вязанкой сушёной рябины над дверью.

Хозяйке было под восемьдесят. Она сидела у окна с прялкой — не для дела, а для рук, как сидят старухи, которым нечем занять пальцы, — и на Морозова посмотрела спокойно, без того испуга, какой производит в бедных домах появление чиновника.

— Знаю, зачем пришёл, — сказала она, прежде чем он назвался. — Оленька померла.

— Убита, Марья Ильинишна. Седьмого февраля.

Старуха покивала, будто ей подтвердили погоду, и заплакала — тихо, не переставая крутить веретено. Морозов сел на лавку и ждал, сколько понадобилось.

— Она у меня в декабре была, — сказала старуха наконец. — Привезла ларчик и говорит: Марьюшка, схорони. А ежели, говорит, я к тебе на Радуницу не приеду — значит, приедет за ним человек из полиции. Ему и отдай.

Морозов очень медленно поставил шапку на колени.

— Так и сказала? Из полиции?

— Так и сказала. Я ещё осерчала: типун, мол, тебе на язык, какая полиция, ты у меня к Радунице чтоб с пирогами была. А она смеётся: конечно, приеду, а ты запомни. — Марья Ильинишна отложила прялку и поднялась. — Пойдём, что ли. Чего сидеть.

Ларчик — черный, с костяной накладкой на крышке, с ладонь величиной — лежал в подполе, в мешке с сушёными грибами. Старуха достала его, обмахнула передником и подала Морозову обеими руками, как подают просфору.

— Бери. Только я тебе, батюшка, ключа не дам: она ключа не оставила. Ломай сам, я отвернусь.

Замочек был игрушечный, поддался ножу. Внутри лежали, переложенные ватой: пачка писем, перевязанная лентой, — старые, от покойного мужа, с сибирских изысканий; фотографическая карточка молодой пары у обшитого досками вагона; и тетрадь в клеёнчатой обложке, толстая, исписанная больше чем наполовину.

Морозов открыл тетрадь на первой странице и прочёл заголовок, выведенный аккуратным женским почерком:

«Список того, что я видела, и того, что я о том знаю».

Он закрыл её, не читая дальше, и посидел с ней в руках, слушая, как в подполе капает вода. Полгода эта женщина сидела в осаде, отказывалась от полутора тысяч, жгла записки и не сказала никому ни слова. И при этом вела список — для того, кто придёт после. «Чтоб, говорят, кто после меня будет, знал, где что лежит».

Она искала его не меньше, чем он теперь искал её убийцу. Только у неё было полгода, а нашла она — тетрадку и старуху в Гавани.

— Марья Ильинишна, — сказал он. — За вами могут прийти. Дом ваш стоит на отшибе.

— Пущай приходят, — равнодушно сказала старуха. — Мне восьмой десяток, у меня брать нечего. А ларчик ты увози, и с богом.

Он всё же оставил ей городового — испросив у пристава на сутки под предлогом, никак не связанным с делом, и уже понимая, что через сутки пост снимут.

Читал он тетрадь ночью, дома, при двух лампах, с карандашом.

Читать было тяжело — не от почерка, а от того, что за почерком стояло. Ольга Дмитриевна Верейская видела то же, что и он. Хуже видела — «не свечение, а тепло: как поднесёшь руку к печке в темноте», — но видела с юности и всю жизнь считала это своей особенностью, вроде дурного слуха. Муж-инженер над ней подтрунивал, потом перестал: она дважды указала ему на вещи в сибирских ящиках, о которых не могла знать. С тех пор он привозил ей находки на пробу.

Дальше шёл собственно список — по вещам, с описанием, с указанием, у кого и когда видела. Сорок одна запись за двадцать лет. Медальон бабки.