Завораш. Разделение ангелов - Александр Галиновский

В Замке их учили терпеть голод, холод и, разумеется, боль. Мальчишек по очереди топили, вешали, поджигали, резали,– и все для того, чтобы тело, а вслед за ним и разум привыкли к боли. Спустя какое-то время боль действительно переставала восприниматься как нечто реальное. Ее можно было спрятать, будто вещь, отодвинуть на задний план или разбить в щепки, как надоевшую ветхую мебель.

Однако эта боль была невыносимой. Телобан закричал. Тем временем Ош поднялся на задние лапы, словно пытался дотянуться до чего-то вверху, и Телобан оказался вздернутым на высоту двух саженей над землей. Единственное, что ему удалось,– это не выпустить из руки меч. Его пальцы по-прежнему сжимали рукоять клинка, уже ставшую скользкой от крови и пота.

Тем не менее Телобан ни на миг не забывал, что все происходит не на самом деле. Что окружающее – всего лишь бутафория.

Мир вокруг был сотворен Ошем, хотя они по-прежнему находились внутри Телобанова разума… А значит, владельцем разума все еще оставался Телобан, какие бы права ни заявлял захватчик.

Неожиданно Телобана посетила безумная идея.

В Замке их обучали различным видам концентрации. Она помогала перенести любые, даже самые жестокие пытки. Суть метода заключалась в том, что в сознании открывалась «дверь» – проход в иное место, где боль отсутствовала, где царили спокойствие и умиротворение. У Телобана было такое убежище.

Ветер продолжал завывать, бросая пригоршни песка в лицо. Лопасти на ржавых ножках яростно крутились, издавая непрерывный скрип. Ош притянул Телобана ближе, как будто хотел рассмотреть во всех деталях. В первый раз ему посмели противостоять.

То, что служило гусенице своеобразной головой,– шишковатый нарост, увенчанный парой круглых черных глаз, оказалось рядом с лицом Телобана. Эти глаза впились в него немигающим взглядом. Но примечательнее всего была пасть, поистине огромная.

Телобан слышал о живых существах, которых архонты использовали в своих целях: змей, крыс, собак. Всех, кого удавалось приручить в той или иной мере, а затем – обучить убивать. Крысы и змеи плохо поддавались дрессировке, и поэтому их изменяли. Не целиком, а по частям. Например, добавляли смертоносные змеиные жала или отращивали крылья. В подвалах и подземельях содержали целый зверинец из измененных животных, и, пожалуй, это была наиболее жуткая часть Замка.

Чудовище распахнуло полную острых зубов пасть и зашипело.

Любое, даже самое незначительное движение причиняло Телобану боль, но он крепко сжал зубы, стараясь не смотреть в огромный зев перед собой, не слышать бешеного скрипа ржавых мельниц, не чувствовать секущего по коже песка.

Вместо этого он попытался вообразить длинные, узкие и извилистые улочки Дымного квартала. Всегда затянутые горчичным туманом, с веревками, ведущими от одного крыльца к другому. Вечерами виднеются редкие огни окон (ведь горючее для лампы стоит денег, и не у всех есть лишняя пара монет на такую роскошь) и совсем уж единичные точки уличных фонарей. Все они светятся в половину, а то и в четверть накала и ничего толком не освещают, зато могут служить своеобразными маяками.

Дымный квартал, каким он его запомнил. Или, вернее, вообразил, основываясь на воспоминаниях того мальчишки, которым был в свои десять лет. На этих темных улочках обитало множество страхов, горестей и бед. А еще – теней и призраков, которые жили с нынешними обитателями квартала рука об руку, иногда в виде старого дагерротипа в рамке на стене, пожелтевшей от времени иконы или дома, где никто не селился уже долгие годы.

И кошмаров, разумеется.

Особенно их. Ибо истинные кошмары не водятся под палящим солнцем у всех на виду. Они не могут бродить у стен города, словно немые просители. Их обиталище – внутри городских стен, под покровом ночи, в облаке миазмов, выброшенном химическим заводом. Каждый новый запах, каждый шорох, каждое движение,– все кажется иным. Монстрам здесь хватает ума скрывать свою сущность. Десятки сгинувших в тумане могли бы подтвердить это.

Внезапно боль, ощущение хлещущих по коже песчинок, жар от горячего ветра, звуки лопастей,– все это перестало существовать. Не одномоментно. Звуки просто отошли на задний план, а затем исчезли вовсе. Им на смену пришли другие. И эти звуки были хорошо знакомы. Телобан мгновенно распознал треньканье натянутой бечевы.

Еще до того, как открыть глаза, он почувствовал, что стоит на твердой земле, а воздух вокруг… Что ж, это был воздух Дымного квартала. Плотный, тяжелый, с привкусом угольной крошки.

Он оказался дома. И он вновь был самим собой. Но самое главное – он вновь стал хозяином положения.

Глава 45

Внутри Города Вервий

Город Вервий.

Он вновь оказался в Дымном квартале.

Он был ДОМА.

Не просто дома: он знал каждый поворот соседних улочек. Знал, будут они подниматься или опускаться, какие на них стоят дома, какие лавки располагаются поблизости и как быстрее добраться из одной точки в другую. Он не просто многократно изучил каждый поворот, каждую впадину мостовой и каждый тупик, где пахло мочой и попадались трупы бродячих животных; он знал каждую нить, натянутую от одного порога к другому. Кому-то показалось бы жутко неудобным ходить между натянутых веревок, но внутри Дымного квартала можно было перемещаться только так.

Даже годы, проведенные в Замке, не могли помешать старым привычкам: как держать бечеву, чтобы не стиралась кожа на пальцах, как дышать неполной грудью, чтобы не наглотаться угольной пыли, или использовать метки на стенах домов, чтобы добраться из одной части квартала в другую. Это был особый, уникальный мир.

Туман вокруг оказался не слишком густым, но все же достаточно плотным, чтобы нельзя было рассмотреть что-либо на расстоянии вытянутой руки. Переход был слишком резким, и Телобан на мгновение оторопел от тишины, внезапно обрушившейся после завываний ветра и палящего солнца.

В горчичной дымке, окутывающей квартал, угадывались очертания домов, бечевы, натянутой неподалеку, одиноко стоящего фонарного столба.

Поразительно, сколько всего осталось в памяти!

Он помнил все: запахи, звуки. Особенно звуки. Без них невозможно было выжить в Дымном квартале. Будучи ребенком, он привык воспринимать и, главное, распознавать десятки различных звуков: от самых незначительных уличных шорохов до заводских гудков, разрывающих утреннюю тишину свирепым воем. Заводов, а также мелких и совсем крохотных мастерских в пределах Дымного квартала было столько, что половину рабочего времени они издавали гудки, звонки и трели – каждый свою. Эти звуки сопровождали выход на работу, перерыв на обед, затем – окончание смены и множество других событий. Все они происходили строго в отмеренный срок, так что обитателям Дымного квартала не нужно было иметь при