Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

и Комитета Спорта, не только потому что тут льготы и премии… и даже — не столько потому. Она бы осталась и играла бесплатно, вот ей-богу. Ей нравилась игра. А теперь… теперь она уедет к бабушке в деревню… а помидоры там выращивать не надо, бабушка и сама справляется. Что она делать там будет? Коровам хвосты крутить?

Тренер же замер с вытянутым пальцем, всё ещё направленным на Ярославу. Рот открыт. Слово «Грдличка» застряло у него в горле, как кость, — он только что произнёс это имя как угрозу, и вот угроза материализовалась. Помяни дьявола…

— Милош, — сказал Грдличка негромко. — Что за шум?

— Товарищ Грдличка… — тренер опустил руку. Палец, которым он тыкал в Ярославу, медленно согнулся и спрятался в кулаке. — Я… мы… тут обсуждаем итоги матча…

— Я слышал, как вы обсуждаете, — Грдличка чуть наклонил голову. — Из коридора слышал. — он помолчал, давая тренеру прочувствовать эту паузу. — Очень… эмоционально обсуждаете.

Милош побледнел. Квета видела, как красное отступает с его шеи — сверху вниз, как отлив.

Грдличка не стал ждать ответа. Он обошёл тренера — именно обошёл, по дуге, как обходят неодушевленный предмет, — и оказался перед девочками. Перед скамейкой, на которой сидели Хана, и Петра, и Павла, и Мирослава. Перед Ярославой, которая всё так же стояла у стены.

— Девочки, — сказал Грдличка, и его голос был тёплым. Не горячим — тёплым. Как батарея в хорошо отапливаемой квартире. Такая же надежная и такая же бесчувственная. — Я посмотрел матч. Весь, от начала до конца.

Пауза. Он снял очки, протёр их платком, надел обратно. Этот жест Квета тоже знала — он так делал, когда хотел, чтобы все смотрели на него, а не друг на друга.

— Я горжусь вами, — сказал он.

Хана подняла голову. Петра перестала изучать пол. Даже Мирослава оторвалась от своих ногтей.

— Вы показали характер, — продолжал Грдличка, неторопливо прохаживаясь перед скамейкой. — Вы не сдались. Вы не опустили руки. Вы играли до последнего мяча. Три тысячи человек видели это. Три тысячи человек встали и аплодировали нашим девочкам. Вот что я видел, когда смотрел этот матч.

Квета слушала и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не радость. Не облегчение. Что-то холодное и скользкое, как рыба, которую держишь в руках и не можешь удержать.

Он переобувается, подумала она. Прямо сейчас, на моих глазах. Три недели назад он хотел, чтобы мы размазали русских по площадке, а сейчас — «горжусь». Стены тонкие, товарищ Грдличка. Я слышала тот звонок.

— … и особенно, — Грдличка остановился, — особенно я хочу поблагодарить нашего капитана. — Он повернулся к Квете. — Квета.

Она выпрямилась ещё чуть-чуть, хотя казалось — дальше некуда.

— Ты держала команду. В сложнейших условиях, против очень сильного соперника, с травмой — ты держала команду, — Грдличка говорил, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде была та самая теплота, батарейная, системная. — Я это запомню. Да что я… кто я такой? Люди запомнят это! — он театрально взмахнул рукой.

Квета молча кивнула. Потому что если она откроет рот, то может сказать что-нибудь такое, чего старый лис не простит. Например: «А помните, как вы звонили директору и требовали включить сборниц в состав? Это тоже чтобы я держала команду?» Или: «Вы горды? Правда? А если бы мы проиграли — тоже гордились бы?»

Но она не сказала. Потому что три года в клубе «Олимп» учат не только подбородок держать.

— Милош, дружище, — Грдличка повернулся к тренеру. Тот стоял в стороне, у стола с пролитым кофе, и казался меньше, чем был. Грдличка смотрел на него с выражением мягкого сожаления — так смотрят на собаку, которая опрокинула миску. — Девочки устали. Они заслужили отдых. Не нужно их… — пауза, подбор слова, — огорчать.

Это было унизительнее любого крика. «Не нужно их огорчать» — сказанное при девочках, при команде, при всех.

Тренер кивнул. Молча. Квета увидела, как на его виске вздулась жилка, и подумала — вот ещё один человек, который всё понимает, но молчит.

— Теперь о делах, — Грдличка сел на край стола, легко, непринуждённо, как будто это был его стол в его кабинете. Чашка с пролитым кофе оказалась рядом с его бедром, и он аккуратно, двумя пальцами отодвинул её подальше. — Советская сторона пригласила нас на официальный приём. Командующий Центральной Группой Войск, генерал-лейтенант Ермаков. Лично.

Тишина. Даже Хана перестала комкать полотенце.

— Едем завтра. Форма одежды — парадная. В вашем случае — спортивная. — Грдличка обвёл взглядом девочек. — Все идут. Без исключений.

— Генерал? — переспросила Мирослава. — Настоящий генерал?

— Настоящее не бывает, — ответил Грдличка, и Квета уловила в его голосе нотку, которой раньше не слышала. Старый лис предвкушает поездку… почему-то она ему выгодна. Личная встреча с командующим Центральной Группой Войск, фактически — с главой военной администрации, с тем, кто представлял СССР в этой стране. Конечно выгодна. Он хотел утереть нос Советам, но, если удастся обернуть все к своей выгоде — готов сотрудничать. Позвоночник у старого лиса такой гибкий, что как бы не резиновый.

— Там будет пресса, — продолжал Грдличка. — Наша пресса. Lidové Noviny, может быть Rudé Právo. Фотографы. — Он посмотрел на Квету. — Капитан, проследишь, чтобы все были в порядке. Причёски, форма, улыбки. Это важно.

Улыбки. Он сказал — улыбки. Как будто можно приказать улыбаться. Хотя… наверное можно. Вот, например он — только что приказал, подумала Квета, все еще сдерживая свои слова внутри себя.

— Этот матч, — сказал Грдличка, и голос его стал чуть тише, чуть задумчивей, как у рассказчика, который подходит к морали басни, — этот матч — лучшее, что случилось в нашем спорте за последние десять лет. Может быть — за всю историю. Тысячи человек увидели наших девочек. Завтра о них узнает вся Прага. Послезавтра — вся страна. — Он помолчал. — Ничья? Пусть ничья. Ничья с «Крыльями Советов» — это достижение, которым можно гордиться. Маленький клуб из Праги — и великие «Крылья». На равных.

На равных, подумала