Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

превращались стены домов под натиском времени: жара летом, мороз зимой, влага и лёд довершали разрушение. Софья медленно выпрямилась, пальцы сжались на шершавом куске дерева. Дрова подождут.

Кто-то бродил по лестничной площадке пятого этажа. Сова напряглась, прижавшись к стене за распахнутой входной дверью — белёсым пятном на фоне выцветших, истончившихся обоев, что едва держались на растрескавшемся бетоне. Сквозь проём доносились шаги — тяжёлые, неровные, с лёгким шарканьем, будто кто-то, человек или зверь, волочил одну ногу по крошащемуся полу.

Макаренко натянула на лицо чёрный шерстяной шарф, скрыв дыхание, и опустила на глаза горнолыжные очки, мутные от царапин. В руках она сжала «Кедр-Б» с глушителем, подняв его на уровень глаз. Пульс стучал в висках, но пальцы оставались твёрдыми. Живое существо здесь, в глуши частного сектора Ярославля, так далеко от центра, было редкостью. Звери обычно держались ближе к вокзалу, где копошились нефтяники, а люди — те же бандиты — забредали сюда лишь по крайней нужде. С тварями ещё можно справиться, но люди… Убьёшь одного, и его дружки рано или поздно хватятся. Тогда Софье придётся несладко — слишком близко к логову тех, кого она поклялась уничтожить. А сейчас это недопустимо: Руслан едва дышал, прикованный к постели своей непонятной хворью. Тащить больного мальчишку и оставаться в тени — задача почти невыполнимая.

Словно в насмешку над её мыслями, с площадки донёсся хриплый кашель, а затем грубый мужской голос прорезал тишину:

— Михалыч, какого чёрта мы сюда притащились?

— Т-сс, Ваня! — шикнул другой, низким, насторожённым тоном.

— Да что «тцы» да «тцы»! — вспыхнул Иван, не сдерживая раздражения. — Нас за ёлкой к празднику послали, а не по пятиэтажкам шастать! Какого хрена мы с этой ёлкой не на базу прём, а по углам рыщем?

— Т-сс! — снова прошипел Михалыч, но уже резче. — След на снегу видел. Полозья санок.

Сова выругалась про себя. Какого идиота она не заметила собственные следы? Совсем обмякла, раззява!

— Да мало ли тут следов? — хмыкнул Иван. — То твари, то люди… Пару месяцев назад тягач от «Ярса» гоняли, помнишь? Ловили-ловили, а он — фьють! И нету.

— Не, — отрезал Михалыч, — то яркие были, заметные. А эти — тихие, будто крался кто.

— Ты, главное, не свихнись, Михалыч, — загоготал Иван, и его смех эхом раскатился по пустым коридорам. — А то скоро и на стенах следы начнут мерещиться. «Незаметные».

— Помолчи, Ванька, — тихо, но твёрдо оборвал его Михалыч. — Припомни Спасса. Что правая рука атамана последние месяцы делает? А?

— Ну, бабу ту ищет, — протянул Иван, будто разжёвывая очевидное. — Которая нам в октябре цистерну разнесла. И что?

— Думай, Вань, головой думай! Крепко думай! — голос Михалыча стал холоднее, острее. — Если он её второй месяц по всему Ярославлю выслеживает, значит, знает что-то. Что вернётся она. Понял?

— Да понятно, — буркнул Иван, уже с ноткой обиды. — Но я б на её месте после такого шухера сюда не сунулся. Это ж ненормальным надо быть, чтобы второй раз в капкан лезть, зная, что ждут.

Сова стиснула зубы. Ветер за стеной выл, заглушая шаги, но она чувствовала: эти двое ближе, чем ей хотелось бы. Пальцы на «Кедре» напряглись. Выбор был прост: либо затаиться, либо стрелять. И оба варианта пахли бедой.

— Вот, прикинь, все так думают, — хмыкнул Михалыч, и в его голосе сквозила едкая насмешка. — Все, кроме этой бабы и Спасса. Она-то знает, что её тут не ждут, и шныряет по округе, как тень, выжидая момент для нового удара. А Спасс чует, что она вернётся, и один, как волк, её выслеживает. Дошло?

— Не-а, — протянул Иван, почёсывая затылок под заиндевевшей шапкой. — Михалыч, если они друг другом заняты, то пусть себе… Нам-то что? Мы по своим делам тут. Ёлку вон почти целую откопали, дотащить бы её до базы, а эти… пусть в прятки играют, нам-то какая печаль?

— Да ничего ты не понял, — отрезал Михалыч, и в его тоне проступила усталость от тупости напарника. — Подумай вот о чём: а если мы эту бабу найдём? Схватим и сдадим Спассу? Что тогда, а?

— Э… — Иван замялся, будто копался в памяти, и вдруг выдал: — Награда?

— Эврика! — Михалыч щёлкнул пальцами, и звук сухо треснул в морозном воздухе. — На лету схватываешь, Ванька!

Сова стиснула зубы и мысленно вычеркнула Михалыча первым в списке. Этот умник ей не нравился. Награду ему, ишь ты, подавай! Тем временем голоса стихли, но шорох стал ближе — неловкий, неуклюжий, словно эти двое и не думали скрываться. Что за болваны? Сначала орут на всю округу, выдавая себя с потрохами, а потом крадутся, будто она глухая? Макаренко перевела «Кедр» на предохранитель. Стрелять нельзя — дырки в телах выдадут присутствие человека, а не зверя. Спасс, или кто там у них за главного, быстро сложит два и два. Надо тихо, чтобы списали на тварей — пусть гадают, каких и откуда.

Пока она просчитывала ходы, Михалыч решился. Топот его сапог гулко ударил по бетону, и он влетел в квартиру, где затаилась Сова. В тот же миг она захлопнула дверь за его спиной — ржавые петли взвизгнули, — а затем, развернувшись, снизу вверх врезала ногой в лицо. Тяжёлый ботинок со стальным носком с хрустнул впечатался в лицо, ломая ему нос. Михалыч качнулся, кровь хлынула на подбородок, а затылок с треском впечатался в стену. Шапка, мохнатая, как облезлый котёнок, слетела с лысой башки и запрыгала по заваленному двадцатилетним хламом полу. Он взвыл, ноги подкосились, но Сова не дала