Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

стеклянных шаров и звёзд вечно таял — то разобьются, то потеряются. Во-вторых, хотел, чтобы она отточила навыки выживания в городских джунглях. А в-третьих, чтобы перестала бояться городов. Ведь до того дня Сова знала только лес — густой, тёмный, обступавший их дом со всех сторон, — и ни разу не ступала за его пределы.

Софья справилась, конечно. Она пересекла Вологду, словно призрак, обходя стороной бандитские шайки, что рыскали по её улицам, точно голодные псы. С гражданскими — измождёнными, пугливыми — она вела торг: мясо и шкуры, добытые в лесах вокруг дома, меняла на ящик хрупких сокровищ. Шары — алые, золотые, синие, — звёзды и фигурки, что вспыхивали в свете огня, обещая праздник даже в этой промозглой тьме. С добычей она вернулась домой, невредимая, с ношей, что звенела при каждом шаге.

Но один случай в том городе врезался ей в память, как заноза. В убогой квартире, где стены пропитались сыростью и отчаянием, стояла женщина — худая, с серой, будто выцветшей кожей и глазами, в которых давно угас свет.

— У нас ничего нет, — глухо сказала она, опустив взгляд.

Сова кивнула в угол комнаты, где на койке, укутанная в ветхие одеяла, лежала девочка. Бледная, неподвижная, точно восковая кукла.

— А с ней что? — спросила Макаренко.

— Спит. Четвёртый месяц не просыпается, — голос женщины дрогнул. — Ухаживаю за ней. Мою, пою отварами. Но она… не открывает глаз.

— Она не мёртвая? — вырвалось у Совы. Болезни были ей чужды, как далёкие звёзды.

— Что ты, дочка! — женщина всплеснула руками, в ужасе отшатнувшись. — Не смей так говорить! Это «кома». Может годы длиться.

— И вы будете ждать? — Софья нахмурилась. — А если не проснётся?

— Чур тебя, глупая! — мать осенила себя крестом, глаза её сверкнули от страха и гнева. — Бог знает, что делает! Он вернёт её, разбудит! Обязательно!

Сова хотела возразить — мол, если Бог так милостив, мог бы не мучить ни ребёнка, ни мать, — но женщина уже потеряла терпение. Вытолкала гостью за порог, чуть не прищемив ей пальцы дверью. Софья успела лишь сунуть ей в руки кусок вяленого мяса — тот канул в её ладонях, как камень в болото.

Год спустя, снова оказавшись в Вологде, Макаренко наткнулась на ту же женщину. И — чудо! — девочка очнулась. Софья, пряча любопытство, спросила, сколько та проспала. «Больше девяти месяцев», — шепнула мать, и в её голосе дрожала смесь облегчения и благоговения. Невероятно. Непостижимо.

Этот случай засел в голове Совы. Она не знала, что держит Руслана — болезнь или та самая «кома», о которой толковала женщина. Но ожидание той матери, бесконечное, точно нить, что тянется в вечность, тронуло что-то в её груди. И теперь Софья была готова ждать — два месяца, девять, сколько угодно, — лишь бы Руслан открыл глаза. Она вспомнила взгляд той девочки из Вологды: в нём плескалась любовь к матери, чистая, как родник, и благодарность, которую не выразить словами. Вот ради чего стоило ждать. Ради этого света в глазах.

Убедившись, что с Русланом ничего не изменилось — он всё так же лежал, тяжело дыша во сне, — Софья занялась печкой в углу. Разжигала она её только после заката, когда тьма укрывала дым тонкой пеленой, скрывая убежище от чужих глаз. Нефтяники не должны заметить — иначе конец. Она растопила лёд в двух кастрюлях: в одной зашипела ободранная крысиная тушка, в другой вода осталась чистой. Эту Сова унесла к кровати, где медленно, с какой-то нежной осторожностью, обтёрла горячее, влажное тело мальчика. Затем укутала его в два старых одеяла — потёртых, но тёплых, — что нашла среди тюков, которые Михаил два месяца назад велел детям закинуть в «Хаммер». Теперь чёрный железный зверь прятался в соседнем гараже, за кирпичными стенами, под замком на тяжёлой цепи. Слишком приметный, чтобы оставлять его на виду, да ещё под носом у нефтяников, у которых она его и угнала.

Эх, что за времена были два, почти три месяца назад! Тогда Софья одним махом могла устроить диверсию, вырубить пятерых подростков до беспамятства и увести «Хаммер» прямо из-под носа у головорезов, не моргнув глазом. А теперь? Готова отложить месть — ту самую, что горела в ней огнём, — ради мальчишки, которого никто не звал цепляться за неё, как тень, и тащиться следом в эту смертельную вылазку.

Сова криво усмехнулась. Что-то в ней сломалось с тех пор, как она столкнулась с той толпой детей и Михаилом — мужиком простым, почти как отец, без лишней грязи в душе. А ещё её тянуло к этому двенадцатилетнему пацану, к его отчаянной смелости. Он, презрев страх, пошёл за ней, хотя шрамы на его теле кричали о том, что когда-то давно его уже ломали страшные люди. Это было несправедливо. Чёрт возьми, до дрожи несправедливо!

Она заботливо подоткнула края одеяла под матрас, чтобы холод не пробрался к мальчику, и, пока бульон тихо побулькивал, занялась другим. Поставила рядом с кроватью ржавое ведро, набросала в него ветоши и воткнула туда ёлку — маленькую, но живую. Затем нагнулась под кровать, выудила две картонные коробки, где в тусклом свете лучин поблёскивали игрушки. Улыбка тронула её губы. Война — войной, смерть — смертью, мир давно рухнул в пропасть после катастрофы, но отец навсегда оставил в ней искру любви к этому празднику. Семьи у неё больше нет — отца забрали бандиты, — но осталось чувство, что связывало её с людьми. С Русланом, с детьми из «Приюта», с Михаилом, что взвалил на себя их судьбы. Это чувство было сильнее страха, сильнее желания зарыться в одиночестве. Оно шептало ей о той девочке, что засыпала в новогоднюю ночь в тёплых руках отца, глядя на мерцающие шары и фигурки танцующих человечков. Вот что ей было нужно — больше,