Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— Правда⁈ — Лилька оборачивается: — как здорово! Меня раньше не спасали! Спасай!

— Ээ… — озадачивается Алена, глядя в ее сияющие глаза: — это… ну в общем тут тебя десантники изнасиловать хотят. Всем батальоном! Прямо на траве! А они мне не верят все! У Синицыной презервативов — полная сумка! А Машка сказала, что у меня половые фантазии и Анжелика — маркиза ангелов! А я тебя спасать пришла, потому что они мне не верят, а потом поздно будет, ты уже по рукам пошла!

— Если по рукам ходить, то можно руки отдавить. — серьезно отмечает Лилька: — каблуками. Это конечно смотря в какой обуви. А изнасиловать — это неправильно, Витька сказал, что сперва нужно согласие спрашивать. А они меня в кино сперва сводят?

— Чего?

— И в… оранжевом углу у нас — Лилия Бергштейн! Наша гостья из Москвы, проживает в Колокамске, поражает воображение десантников и спецназа, а также всех остальных! Как назвал ее товарищ Дмитриев — «шаровая молния на подработке»! Девушка, которая установила новый рекорд на полосе препятствий спецназа! Комсомолка, спортсменка и просто красавица! Lilia Bergshtein! Kráska, chytrá dívka a členka Komsomolu! Финальный раунд… Начали! — блондинка в сдвинутой набок фуражке поднимает руку с пистолетом и…

— ТРА-ТА-ТА-ТАХ! — гремит очередь на всю поляну!

— Ну так что? — Лиля подходит к майору, который отдает мяч подошедшему солдату: — в какое кино пойдем?

— Кино? — не понимает майор.

— Аленка Маслова обещала, что вы меня насиловать будете. Всем батальоном. — поясняет Лиля: — а без кино тут никак. У вас в ГДО «Арабелла» есть?

— «Арабелла»? Так, секундочку. — майор мотает головой: — кто кого насиловать будет⁈

— Я думала вы меня. Но можно и наоборот. — пожимает плечами Лиля: — я только у Витьки спрошу, как правильно, а потом подойду, если он разрешит.

— … так. Никто никого насиловать не будет. — твердо говорит майор: — у меня совсем другой запрос, товарищ девушка.

— А у Юльки целая сумка презервативов есть! — доверительно сообщает ему Лиля: — если вы это потому, что у вас нет — можете у нее попросить! Только потом нужно будет новые купить, потому как дефицит! Я у нее один взяла, а она так ругалась, товарищ майор! А мне для дела было нужно! Но если насиловать будут, то она наверное одолжит…

— Отставить насиловать личный состав! — четко командует майор: — отставить бардак, товарищ девушка!

— … есть отставить насиловать личный состав! — вытягивается в струнку Лиля и прикладывает руку к виску.

— К пустой голове руку… а, да о чем это я… — вздыхает майор: — вы лучше скажите как вы веревочный спуск так быстро преодолели, товарищ девушка. Это и есть мое желание.

— А я думала, что вы целоваться полезете как Яра-Мира…

— Отставить…

— Отставить целоваться, я уже поняла… так там показать легче чем объяснять… у вас веревка есть?

— Натянем. Василенко! Мухамедзянов! Натянуть веревку как на полосе! Вон от того дерева и вниз. Лестницу девушке организуйте! — командует майор. Пять минут суеты и вот уже от одного дерева вниз натянут толстый канат, а к самом дереву — прислонена лестница.

Тем временем к ним подходит девушка в сбитой набок фуражке, она отдает пистолет майору и поворачивается к Лиле, протягивает руку.

— Тамара Вознесенская, прапорщик и единственная женщина во всем этом бардаке. — представляется она.

— А я — Лиля!

— Очень приятно. Скажи-ка мне, Лиля… — Тамара наклоняется к ней поближе: — ты специально поддалась? Зачем?

— Ну… интересно было. Какое у вас тут кино показывают?

Глава 18

Икарус шёл по ночной дороге ровно, покачиваясь на длинных поворотах, и фары выхватывали из темноты то бетонный столбик ограждения, то кусок мокрого асфальта, то дорожный знак с непривычными чешскими словами — и всё это мелькало и уплывало назад, в темноту, в прошедший день. Дождь начался где-то за Миловице, мелкий, осенний, не по сезону — бил в лобовое стекло косыми каплями, и дворники работали с ленивым скрипом, размазывая воду полукругами. В салоне пахло нагретым кожзамом сидений, чуть-чуть бензином, чуть-чуть потом и чем-то сладким — то ли чешскими вафлями, которые девчата набрали в ларьке на заправке, то ли духами, которые кто-то открыл прямо в автобусе, и запах повис в тёплом, стоячем воздухе салона и никуда не делся.

Свет в салоне выключили. Горела только одна лампочка над водительским местом — тусклая, желтоватая — и от неё по потолку тянулась полоса тёплого света, которая не доставала до задних рядов. Там, сзади, было совсем темно. Водитель, молодой чернявый парень из комендантской роты, вёл автобус молча, сосредоточенно, вцепившись в огромный руль обеими руками, и только иногда щёлкал переключателем поворотника — сухо, коротко — и звук этот был единственным резким звуком во всём автобусе.

Всё остальное было мягким. Гул мотора, шорох шин по мокрому асфальту. Дыхание. Сопение. Кто-то бормотал во сне, кто-то вздыхал, кто-то поворачивалась, устраиваясь поудобнее на двух сиденьях сразу, подтянув колени к груди.

Девчата спали вповалку на креслах, кто где, Валя Федосеева легла на заднем ряду кресел, разом заняв их все. Виктор сидел в третьем ряду, у прохода, откинув сиденье. Не спал. Смотрел в темноту дороги. В руке — термос с крепким чаем, в ногах — сумка с гостинцами — несколькими бутылками той самой, лучшей сливовицы в округе от пана Новотного, копченный шпиг, вяленая бастурма из незадачливого кабана, попавшегося под очередь из спаренного пулемета.

За окном проплывали деревья, невидимые в темноте, угадываемые только по тому, как они на секунду закрывали далёкие огоньки деревень. Чехия ночью пахла мокрой травой и дровяным дымом — по крайней мере так казалось, когда водитель чуть приоткрыл форточку и в салон потянуло свежестью, и влажным, прохладным воздухом, от которого хотелось вдохнуть поглубже и не выдыхать.

Кто-то тронул его