Чужая душа — товар штучный - Zutae

— Я не запрещаю вам встречаться, ибн-Ибрагим, — сказал визирь, и каждое слово его падало, как камень. — Но о браке не может быть и речи. Через месяц, когда все формальности будут улажены, Лейла станет женой уважаемого Аббаса. Ты понял меня?

Али медленно поднялся. В зале повисла тишина, такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Статуи-стражи за окнами шевельнулись, и Али почувствовал, как руны на стенах засветились ярче, готовые к бою. Весь дом визиря напрягся, как зверь перед прыжком.

— Я понял вас, достопочтенный. — Голос Али был ровен, но внутри закипала холодная, тяжёлая злость. — Но я не согласен.

— Ты не согласен? — визирь прищурился, и его лицо налилось багровым. Он поднялся, и вместе с ним поднялась его аура. Давление стало физическим — воздух сгустился, задрожал, и Али почувствовал, как кровь выступает из носа. Визирь не скрывал своей силы: шестой ранг, не меньше.

— С моим словом? — голос визиря гремел под сводами зала.

— С вашим решением. — Али вытер кровь рукавом, не отступая. — Я не прошу у вас руки дочери сейчас. Но я прошу времени. Когда я вернусь из пустыни с тем, что ищет Аль-Гураб, когда гильдия назовёт меня своим… тогда мы поговорим снова.

Багдадский гость рассмеялся — тонко, надменно. Он тоже поднялся, и его амулет засветился, усиливая его собственную ауру.

— Ты слышишь, достопочтенный? Этот бывший раб смеет торговаться с тобой? В моей земле таких учат уму-разуму плетьми.

— Замолчи, — тихо сказала Лейла, и в её голосе было столько ярости, что гость поперхнулся смехом. Она встала, и в её руке засветился амулет — тот самый, который она носила на шее. Свет был слабым, но чистым, и он разрезал давящую ауру визиря, как нож разрезает туман.

— Лейла, я запрещаю…

— Ты запрещаешь, отец? — Она шагнула вперёд, и её голос звенел. — Ты хочешь выдать меня за этого… за человека, который смотрит на меня как на кобылу на базаре? Я не вещь. И я сама решаю, с кем мне быть.

— Сядь! — визирь ударил кулаком по столу, и от удара по мраморной столешнице побежала трещина. Магия ударила от него волной, и Али едва устоял на ногах, выставив перед собой кут-доспех. Золотистый свет праны столкнулся с багровой волной, и на мгновение они замерли в равновесии.

Лейла шагнула к Али, встала рядом, и её амулет засветился ярче, вплетаясь в его защиту.

— Если вы принудите меня к этому браку, — сказала она, глядя отцу прямо в глаза, — я уйду в ковен. Бабка научила меня дороге. И вы никогда меня больше не увидите. Ни ты, ни твои покровители из Багдада.

В зале воцарилась мёртвая тишина. Давление визиря схлынуло, как волна, разбившаяся о скалу. Багдадский гость побледнел, его амулет погас. Статуи-стражи за окнами замерли. Визирь смотрел на дочь с ненавистью и ужасом одновременно. Он знал, что она не шутит.

— Ты… — начал он, но голос его сорвался.

— Я сказала, — отрезала Лейла. — У нас есть месяц, отец. Если за это время с Али что-нибудь случится… — она перевела взгляд на багдадского гостя, и тот невольно отшатнулся, — я буду знать, кто это сделал.

Она взяла Али за руку и вывела его из зала, оставив отца и жениха в растерянном молчании. Когда они вышли во двор, статуи-стражи провожали их взглядами, но не двинулись с места. Ворота распахнулись перед ними сами.

Только на улице, когда дверь за ними захлопнулась, Али почувствовал, как дрожат ноги. Он вытер кровь, всё ещё сочившуюся из носа, и посмотрел на Лейлу. Она была бледна, но держалась прямо.

— Твой отец… — начал он.

— Шестой ранг, — перебила она. — Специализация — магия крови и проклятий. Он мог бы раздавить нас обоих, если бы захотел. Но он знает, что я не блефую. Бабка действительно учила меня.

— Ты бы ушла в ковен?

— Если бы пришлось. — Она посмотрела ему в глаза. — Но я надеюсь, что не придётся. Ты ведь вернёшься из пустыни, Али? Вернёшься сильным?

— Вернусь, — сказал он. — Обещаю.

После обеда Али заехал в таверну. Ему нужно было время, чтобы переварить разговор с визирем и ту сцену, которую устроила Лейла. Он сидел в углу за столиком, пил шербет и ждал её. Вокруг шумела таверна — здесь, в «Цветке пустыни», всегда было многолюдно по вечерам, особенно после возвращения войск с севера. Кальяны дымили, музыканты играли на удах и флейтах, девушки танцевали на эстраде, звеня монетками на поясах, их гибкие тела извивались в такт заунывной, тягучей музыке. Пахло дымом, жареным мясом, сладким вином и ещё чем-то пряным, восточным, от чего кружилась голова.

Дверь таверны распахнулась, и вошла Лейла. На ней было простое тёмное платье из плотного хлопка, волосы убраны под платок, но несколько непослушных прядей выбились и обрамляли лицо, делая его мягче, женственнее. Она была бледна, и Али сразу понял — что-то случилось.

— Что? — спросил он, пододвигая ей стул.

— Я говорила с отцом после твоего ухода, — сказала она, садясь напротив и беря его кружку. — Он в ярости. Но он согласился подождать. До твоего возвращения из пустыни. Не больше.

— Этого хватит.

— Он не простит тебе того, что ты сказал. — Она подняла на него глаза. — И этот… Аббас. Он в бешенстве. Говорил, что у него есть люди, которые могут решить проблему.

— Он угрожал?

— Не напрямую. Но я поняла. — Лейла помолчала. — Али, будь осторожен. Они могут попытаться что-то сделать. До твоего отъезда. Чтобы меня не пришлось ждать.

— Я знаю. — Он взял её за руку, сжал пальцы. — Поэтому я не буду ждать, пока они нанесут удар. Я найду этого мага. Сегодня же.

— Сегодня? — она испуганно посмотрела на него.

— У меня есть имя. Есть его слабые места. И есть друзья, которые помогут. — Он усмехнулся. — К тому же, я не первый раз иду на охоту.

Она хотела ответить, но дверь таверны снова распахнулась, и на пороге появилась знакомая фигура. Язид, сын Амира, в дорожном плаще, покрытом пылью, с потрёпанной сумкой через плечо. Он оглядел зал, увидел Али и, не обращая внимания на