Правнук Петра - Алексей Лапышев

в княжествах появятся более мелкие области титульного управления. Те, кто окажутся достойны, получат землю в управление и имперские титулы. Графов. Баронов. Старших служилых людей.

Теперь в зале стало по-настоящему тихо.

Вот тут они начали считать.

Не в деньгах.

В родах.

В детях.

В племянниках.

В старых соперниках, которых можно отправить служить подальше от дома.

В способных младших сыновьях.

В зятьях.

В людях, которые могут стать опорой — или угрозой.

— Это гордое звание, — сказал я. — Как ваши старшие дружинники, воеводы, хранители городов и дорог. Но титул будет означать не право сидеть в кресле и требовать поклонов. Титул будет означать службу и верность. Развитие своей земли. Школы. Дороги. Госпитали. Мастерские. Резерв для армии. Порядок в судах.

Я обвёл зал взглядом.

— Это касается и князей. Имперский князь — не просто красивое имя.

Я сделал паузу.

— Наследников ждём в Петербурге. Обучим. Научим. Дадим им товарищей со всех концов державы. Кавказцев, русских, татар, немцев, казаков, сибиряков, купцов, дворян. Чтобы они знали не только свой угол, а всю страну. И чтобы потом вы могли ими гордиться.

Я видел, как меняются лица.

Они наконец почувствовали масштаб.

Не Луцк.

Не Львов.

Не Варшава.

Империя.

От Архангельска до Охотска. От Балтики до степей. От Урала до Кавказа. Города, реки, моря, дороги, армии, рынки, народы.

И они могли стать частью этого.

Не просто подданными.

Участниками.

Это было сильнее угроз.

После собрания никто не аплодировал.

В восемнадцатом веке вообще не слишком принято аплодировать императорам по каждому поводу. Люди раскланивались, переговаривались, уходили группами, стараясь не показать, насколько сильно их зацепило сказанное.

Но я видел достаточно.

Они уже не думали, как остановить нас.

Они думали, как встроиться.

Вечером мы наконец остались почти одни.

Почти — потому что в нашем доме понятие «одни» давно стало условным. Всегда кто-то дежурил у ворот. Кто-то ходил по саду. Кто-то сидел в соседней комнате. Кто-то докладывал, спорил, приносил бумаги, еду, новости, карты, письма.

Но за ужином на этот раз были только свои.

Я, Аня, Родька с Фросей и их артель, молодые из ближнего круга, Суворов, Юсупов, Шешковский, Бек-Черкасский.

Без местных магнатов.

Без поклонов.

Без официальных речей.

Суворов ел быстро и сосредоточенно, словно участвовал в соревновании с собственной тарелкой.

— Александр Васильевич, — сказала Аня, — вы хотя бы дышите между ложками?

— Дышу, государыня. Но недолго. Время дорого.

— Вы и суп, наверное, штурмом берёте.

— Суп надо брать внезапно, пока не остыл.

Борис Шереметев расхохотался.

Ефрем хлопнул ладонью по столу.

— Вот это правильная наука!

— Ты молчи, — сказала ему Алина, сидевшая рядом с Марией Шереметевой. — Ты вчера так хлеб резал, будто саблей рубил.

— А что, плохо отрезал?

— Ты тарелку пополам чуть не разрубил.

— Зато ровно.

— Ровно? — вмешался Ян Шнайдер. — Это, по-твоему, ровно? Я видел твою линию. Она шла как курс корабля Дмитрия Кумани после третьего стакана вина.

— Неправда, — возмутился Дмитрий. — После третьего я как раз отлично управляю кораблём.

— А после четвёртого?

— После четвёртого кораблём управляет море. Но я с ним в хороших отношениях.

За столом снова засмеялись.

Аня сидела рядом со мной, положив голову мне на плечо. Я чувствовал, что она устала. Сильно. Но держалась.

Она всегда держалась.

Иногда я боялся, что слишком часто прошу у неё этой силы.

— О чём думаешь? — тихо спросила она.

— О том, что мы сегодня построили четыре княжества.

— Пока только на бумаге.

— Бумага иногда сильнее стен.

— Если за ней стоят люди.

Я посмотрел на Родьку.

Он ел молча, но слушал всё.

На Михаила Долгорукова, который уже обсуждал с Юсуповым порядок будущих местных советов.

На Льва Демидова и Анну Демидову, спорящих, где в Луцке лучше поставить мастерские и склады.

На Марию Шереметеву, которая расспрашивала Фросю о местных знахарках и больницах.

На Георгия, который пытался научить Сергея Кима какому-то грузинскому тосту, а тот смотрел на него так, будто пытался понять, где в этом тосте практический смысл.

— Люди есть, — ответил я. — Хорошие. Разные. Упрямые. Иногда невозможные. Но есть.

— Тогда получится.

— Ты уверена?

— Нет. — Аня подняла на меня глаза. — Но я с тобой. А значит, будем делать, пока не получится.

И вот после таких слов мне снова хотелось перевернуть мир.

И очень хотелось, чтобы он не перевернул нас раньше.

На пятый день в Луцке мы вышли гулять по городу.

Без кареты.

Без парада.

Я, Аня, Родька, Фрося, Мирон, Тихон, Степан, Яков, Груня и Дарка. В стороне, конечно, шли люди Шешковского и несколько гвардейцев в простой одежде. Без этого теперь никак.

Но с виду мы были почти обычной шумной компанией.

Почти.

Город после первых дней стал другим.

Он ещё не привык к нам. Не мог привыкнуть так быстро. Но люди перестали прятаться по домам. Лавки открылись шире. На рынке стало больше народу. У колодца спорили женщины. По улицам носились дети. Где-то играла скрипка.

Луцк был живой.

И это радовало.

Мы прошли через рынок. Аня остановилась у ряда с тканями и сразу забыла, что вообще-то вышла просто прогуляться.

— Дан, посмотри.

— Я уже боюсь.

— Вот это полотно. И вот это. А это вообще чудо.

— Это ткань.

— Ты ничего не понимаешь.

— Я понимаю, что через минуту у нас будет пять рулонов ткани, три корзины сыра и неизвестно зачем медный таз.

— Таз