Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Они сидели наверху, в маленьком кабинете, где стояли книжные полки и старое пианино, на котором президент по вечерам, когда никого не было, играл Моцарта и Шопена, разученных ещё мальчишкой в Индепенденсе. Президент налил бурбона обоим.

— Слышал, Форрестол опять просит, — сказал сенатор.

— Просит.

— Много просит?

— Много.

Сенатор покачал головой.

— Мои не дадут. Честно говорю. Они выиграли выборы на том, что урежут бюджет. Поедут домой на Рождество, а там их спросят: вы обещали, что сыновья вернутся и налоги упадут. Сыновья вернулись. А налоги?

— А если сказать им, что у русского бомба?

— Про бомбу знают давно, со Стамбула. Привыкли. — Сенатор поставил стакан на крышку пианино. — Ракета их на неделю встряхнула. В кинохронике показывали картинки, в газетах рисовали, докуда она долетит. Потом начался футбольный сезон.

— Так что делать?

Сенатор повертел стакан по крышке пианино, оставляя мокрый круг, и президент подумал, что жена завтра это увидит.

— Если вам нужны деньги, господин президент, — сказал сенатор, — выйдите в Конгресс и напугайте страну. Всерьёз. Про базы и бомбардировщики никто не поймёт и никто не запомнит. Скажите так, чтобы в каждом доме в Мичигане поняли: мир разделился на две половины, и одна хочет съесть другую, и если её не остановить, она дойдёт до нас. Скажете так, я вам дам денег. Мои проголосуют, и будут этому рады, потому что им будет что сказать дома.

— А если это неправда?

— Какая часть?

Президент встал и подошёл к окну. Внизу темнела лужайка, за оградой светились фонари на Пенсильвания-авеню.

— Что он хочет съесть другую половину, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы в это верите?

— Я верю, что он хочет, чтобы другая половина ушла к нему сама, без войны, — сказал сенатор. — И это хуже.

— Почему?

— Потому что к войне мы готовиться умеем.

Президент вернулся к креслу и сел.

— Уоллес предлагал сегодня поехать к нему и спросить про бомбы.

Сенатор фыркнул.

— Генри порядочный человек. Я с ним на улице поздороваюсь и пообедаю, если позовёт. Но если он скажет это вслух, на митинге, а он скажет, вы его знаете, мои сделают из этого, что вы с ним заодно. И тогда я вам денег не дам, даже если захочу.

Он допил бурбон, поднялся, опираясь о подлокотник, и уже в дверях добавил:

— Недели две у вас есть, пока бюджет в комиссиях.

Когда он ушёл, президент вытер салфеткой мокрый круг на крышке пианино, вымыл оба стакана в ванной, чтобы не звать прислугу, и лёг спать.

Уоллес выступил в пятницу, в Мэдисон-сквер-гардене.

Президент слушал его по радио в машине, на обратном пути с военного госпиталя в Бетесде, где раздавал медали. Трансляцию нашёл шофёр, спросив разрешения. Шёл дождь, дворники стучали по стеклу, и сквозь их стук и треск эфира голос Уоллеса был слышен плохо, зато хорошо слышны были аплодисменты, долгие, по полминуты после каждой фразы. Уоллес говорил, что с Москвой можно жить. Что русский не хочет войны. Что Америке надо строить у себя дома, а не бомбардировщики. И что те, кто сейчас в Вашингтоне кричит про русскую угрозу, кричат затем, чтобы выбить деньги на военные заводы.

Зал заревел. Шофёр покосился в зеркальце.

— Выключить, сэр?

— Оставьте.

Госсекретарь позвонил, едва президент вошёл к себе. Сказал коротко, что после сегодняшнего вечера ни одно посольство в мире не будет знать, от чьего имени говорит Америка, и что он просит президента выбрать между ним и министром торговли. Потом позвонили три сенатора подряд. Четвёртым позвонил сенатор из Мичигана и сказал одну фразу:

— Я вас предупреждал.

Уоллеса президент вызвал в понедельник утром. Разговор занял десять минут. Уоллес не спорил и не обижался. Уже у двери, со шляпой в руке, он сказал:

— Вы об этом пожалеете, господин президент. Не сейчас. Лет через десять.

— Может быть, — сказал президент.

Прошение об отставке секретарь Уоллеса принёс в тот же день, отпечатанное на машинке, в двух экземплярах.

Совместное заседание обеих палат назначили на среду, на час дня.

Президент вошёл в зал палаты представителей под объявление пристава, и зал встал. Встали не все сразу: сперва передние ряды, потом, волной, дальние. Кто-то на правой стороне, у прохода, поднялся последним и хлопал медленно, не отрывая глаз от президента. Сенатор из Мичигана сидел во втором ряду, у центрального прохода, сложив руки на животе, и не хлопал вовсе, только кивнул, когда президент проходил мимо.

Галерея была полна. Над головами висели микрофоны радиосетей, у стен стояли кинокамеры на треногах, и от ламп, поставленных для хроники, в зале было жарко и светло, как в операционной.

Президент поднялся на трибуну, положил папку, раскрыл её и подождал, пока стихнет.

Говорил он недолго, просто, короткими фразами, почти без жестов, как говорил всегда, и читал по бумаге, не пытаясь делать вид, что говорит от себя. Сказал, что мир стоит перед выбором между двумя образами жизни. Что один основан на воле большинства, на свободных выборах, на свободе слова и вероисповедания, а другой на воле меньшинства, силой навязанной большинству, на страхе, на подавлении, на подконтрольной печати. Что Соединённые Штаты должны поддерживать свободные народы, которые сопротивляются попыткам порабощения извне. Что эта задача не на год и не на два. Что она будет стоить денег, и назвал сумму, и по залу прошёл шум, как в церкви, когда объявляют сбор на новую крышу.

Лучше всего хлопали словам о свободных народах. После суммы хлопали жидко, и больше на левой стороне. Когда он кончил и сложил листы, зал снова встал, и на этот раз встал сразу, весь, и на правой стороне тоже. Сенатор из Мичигана встал тяжело, в два приёма, и хлопал, как все.

Уходя по проходу, президент видел лица, распаренные, блестящие, и среди них, в третьем ряду, лицо молодого конгрессмена из Калифорнии, которого не знал по имени. Тот хлопал и что-то говорил соседу, наклонившись к самому его уху, и оба смеялись.

Деньги Конгресс дал через три недели, почти без споров. В Питтсбурге к весне задымили остывшие печи. На острове начали восстанавливать доки на Клайде и в Белфасте, для американского флота. Верфь в Барроу в этот список не попала.

Глава 34

Слово в слово

Ёлку на Ближнюю привезли дней за десять до Нового года, раньше, чем в прошлом году, и привезли такую, что пришлось отпиливать макушку: не влезала под потолок в большой комнате, упиралась, гнулась и роняла на ковёр иголки. Выбирал её Власик сам, никому не доверил, ездил за ней куда-то