Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Сталин помолчал. Потом взял верхний лист, с пятном, и поднял его, чтобы видели все.

— Мне вчера внучка на эту речь клей пролила, — сказал он. — Цепь для ёлки клеила. — Он положил лист обратно и разгладил его ладонью. — Я сперва хотел выбросить, думал, испорчено. Потом смотрю: читать можно. Всё видно.

Никто не понимал, к чему это, и все молчали, и Микоян покосился на Молотова, а Молотов смотрел в стол.

— Печатать будем, — сказал Сталин. — В «Правде». Целиком. Слово в слово, как у ТАСС, без сокращений, без пересказа. И без нашего комментария.

Стало тихо, так тихо, что слышно было, как за окном, во дворе, скребёт лопата. Микоян кашлянул. Молотов чуть сдвинул папку на столе, будто она ему мешала.

— Целиком, товарищ Сталин? — переспросил Берия ровно. — Где сказано, что у нас рабство? Что печать у нас подконтрольная?

— Целиком.

— В нашей газете?

— В нашей газете. У них, видишь, пишут, что печать у нас подконтрольная. Вот мы в своей подконтрольной печати их и напечатаем. Пусть люди почитают. Им интересно, я думаю. Весь свет читает, а нашим нельзя?

— Люди прочтут, что их рабами называют, — сказал Берия. — Кто-то обидится, это правда. А кто-то задумается.

— Пусть задумается.

— Товарищ Сталин…

— Лаврентий, — сказал Сталин. — Ты вот что мне скажи. Этот человек, который задумается, он где живёт?

Берия не понял вопроса и промолчал, только чуть сощурился за стёклами.

— Он живёт здесь, — сказал Сталин. — Не в Америке. Он прочтёт в газете, что он раб, а потом положит газету на стол и пойдёт в магазин за хлебом, без карточки. И вечером придёт домой, в комнату, а может быть, уже в квартиру, если повезло. И сравнит. Если он сравнит и ему покажется, что американец прав, то это значит, что мы плохо работали. И тогда никакая глушилка не поможет, Лаврентий, потому что тогда он и без американского радио всё поймёт сам. А если мы работали хорошо, то чего нам бояться, что он прочтёт?

Он говорил негромко, не повышая голоса, и Молотов, знавший его дольше всех, видел, что это уже решено, давно решено, может быть, ещё вчера, у окна, и что спорить сейчас не надо.

Берия закрыл тетрадь, медленно, и положил на неё ладонь.

— А глушить? — спросил он.

— Не глушить.

— Совсем?

— Совсем. Пусть говорят. Мы про себя тоже говорим. Посмотрим, кого больше слушать будут.

— Ноту, значит, не готовить? — спросил Молотов.

— Ноту готовь. Твою, короткую. Что верны тому, что подписали, и что отступаем не мы. Это правильно, это надо сказать. Только отдай её не сегодня, а после Нового года. Чтоб не рядом.

— Не рядом с чем?

— С газетой, — сказал Сталин и повысил голос, не оборачиваясь к двери: — Поскрёбышев, Поспелова мне.

Поспелов приехал через полчаса, в пальто нараспашку, с блокнотом в руке, раскрасневшийся, будто бежал от самой редакции, и по лицу его было видно, что он всю дорогу гадал, за что вызвали. Со времени снимка из гастронома его вызывали сюда не раз, и всякий раз он уходил, так и не поняв до конца, похвалили его или нет.

Выслушал он молча, стоя, не решаясь сесть, пока ему не показали на стул. Записал в блокнот, быстро, своими редакторскими закорючками. Поднял голову.

— Целиком, товарищ Сталин?

— Целиком.

— Это полоса, — сказал Поспелов. — Больше полосы. Полторы, если шрифт не уменьшать.

— Не уменьшай. Пусть читают, не щурясь. Номер дашь на шесть полос, речь на четвёртую и пятую. Заголовок простой: «Речь президента Соединённых Штатов в Конгрессе». Дата, место. И всё.

— Без редакционной статьи?

— Без.

Поспелов записал. Подумал, постукивая карандашом по блокноту.

— А первая полоса? — спросил он. — Если такое внутри, на первой что-то должно быть… соответствующее. Я могу…

— Что у тебя на первую стоит?

Поспелов замялся, как замялся бы школьник, у которого спросили выученный, но скучный урок.

— К Новому году, товарищ Сталин. Итоги года. Передовая. Строительство, металл, урожай…

— Итоги года, — сказал Сталин. — Итоги года все и так знают, они их прожили. Слушай. Тёмин твой где?

— В редакции, должно быть.

— Пошли его в Тулу. Сегодня же. Там Брежнев сорок две семьи из барака в новый дом переселяет, к Новому году. Сам переселяет, лично. Числа двадцать восьмого, я думаю, или двадцать девятого, он мне ещё скажет. Пусть Тёмин туда едет и снимает. Как вещи несут. Как печку в новой квартире первый раз затапливают. Детей. Кошку, если кошку несут. — Сталин помолчал. — И пусть снимает, как ты мне тогда в гастрономе снял. Чтоб людей было видно, а начальства не видно. Брежнева можно сбоку, если попадётся, не надо специально.

— И это на первую? А речь внутри? — Поспелов помедлил. — Товарищ Сталин, так это ж через неделю выйдет. Речь к тому времени весь свет перескажет. Да и у нас по радио ТАСС сообщение даст, не промолчишь.

— Сообщение пусть даёт, короткое, что выступил и о чём. А текст подождёт. Кто уже слышал, тот ещё раз прочтёт, своими глазами. — Сталин помолчал. — В одном номере, Пётр Николаевич. Чтоб человек развернул газету, на первой странице увидел, как в Туле люди из барака в дом въезжают, а на четвёртой прочёл, что они рабы. А дальше пусть сам думает.

Поспелов посмотрел на него, и в лице его что-то сдвинулось. Он был опытный газетчик и, кажется, увидел этот номер целиком, ещё до набора, с фотографией, с заголовками, со шрифтами.

— Понял, товарищ Сталин, — сказал он.

Жуков, сидевший всё это время с краю, вдруг засмеялся, коротко, в кулак, и тут же смутился, покраснел и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Извините. Я просто подумал. На фронте мы ихние листовки собирали и жгли. А тут, выходит, сами напечатаем и раздадим.

— Раздадим, — сказал Сталин. — Тиражом в два миллиона. Пусть знают, какие у нас бумажные фабрики.

Микоян улыбнулся. Молотов не улыбнулся, но сложил свою папку и завязал тесёмки, двумя пальцами, аккуратным бантиком. Берия сидел неподвижно, положив ладонь на закрытую тетрадь, и смотрел на пятно на верхнем листе.

Машина Берии вышла из Спасских ворот уже за полдень и пошла по заснеженной площади к Васильевскому спуску, медленно, переваливаясь, потому что улицы ещё не расчистили и снег лежал по колено. Берия сидел сзади, один, и смотрел в окно на Москву, на людей, которые шли по тротуарам, проваливаясь в снег и держась друг за друга, на трамвай, застрявший у остановки с залепленными