"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Легкая, шутливая стрелочка, скованная в древние времена Циклопами. Не оружие – игрушка.

Хотите поиграть во что-нибудь, юнцы, которые вообразили, что могут свергать царей?

Легкий свист – и нежная стрелка блещет молнией, освещает чертог. Вышибает из пальцев у Тритона трезубец – тот высекает искры по полу, отлетая в угол, а Тритон валится на пол, хватаясь за перебитую руку.

Пальцы Стрелка отпускают тетиву, и золотая стрела рвется навстречу – и сталкивается с бронзовой. Выпущенной кифаредом – сын Левки отличный стрелок.

Стрелка, вернувшаяся в пальцы, дрожит от гордости, прежде чем сверкнуть молнией снова. Главк оседает на плиты, схватившись за горло. С вскриком возносит копье Лелантос – и впечатывается в стену: это Зевс быстрее стрелы нырнул за любимым оружием – обрел трезубец. Свистит стрела Геры – и Сребролукий хватается за пропоротую ладонь (а тебя предупреждали, что ты не выстоишь против двоих!). Грузный Кой падает, обжигаясь о маленькую, легонькую стрелку, которая вновь сорвалась с моей ладони…

Всё.

Зевс баюкает трезубец в объятиях как лучшую любовницу – гляди, еще детей народят. Гера и Ифит готовы кинуться друг другу навстречу, только вот при всех неудобно как-то. Гермес трясется, сжимая в руке шлем – спасибо, племянничек. Дай-ка его сюда, пригодится.

Шлем Гермес отдал безропотно. Еще и показал: видишь, мол, в исправности возвращаю. Хорошо присматривал. И вообще, я тут за вас. И вообще – это все он.

– И что сделаешь теперь… дядюшка? – спросил сквозь зубы «он». В ладони у Аполлона так и сидела стрела Геры. Лук валялся у ног. Зато взгляд был дерзким донельзя: я – почти смог! Почти дотянулся… почти…

Что мне с тобой делать, мальчишка – жертва на алтаре чужой игры? Может – мне рассказать тебе, куда тянутся опутавшие тебя нити? Или может, ты расскажешь мне, как кто-то нашептал тебе о безжалостности Владыки, подговорил украсть Кору, подготовить восстание, исподволь внушил – другого шанса нет. А я в ответ поведаю, как этот же кто-то убил сына Геи, Офиотавра – и этим лишил меня моего лука. Убил Левку – и этим едва не лишил меня всего остального.

У Мома, сына Нюкты, хорошо получается внушать и лгать. Не зря же его прозвали Правдивым Ложью.

И нити свиваются в одну черную, удушающую веревку, тянутся в подземный мир, где сейчас в обличии брата ходит тот, кому почему-то очень понадобилось, чтобы я был свергнут – или хотя бы занят.

И ты зря смотришь на меня с таким вызовом, Сребролукий. И аэд, которого ты вечно таскаешь за плечами, зря надеется на суд.

– Мне нет до тебя дела, племянник. Твою участь будет решать Владыка Олимпа.

Сперва они не поняли. Потом грохнул трезубец Зевса о пол – брат едва не уронил любимое оружие.

– Царь мой… – прошептала Гера тревожно.

– Нет, – сказал я. – Ананка неизбежна и неотвратима. Пророчество Мойр сбылось. И меня сверг сын.

Мы стояли теперь лицом к лицу – я и кифаред Ифит, лучник и любовник моей жены. Сын нереиды Левки.

Отмеченный клеймом Кронида – свергать отца…

Глядящий на меня с изумлением, недоверием и болью.

Готовый свести брови – и воспротивиться. Откроет рот, скажет: «Я шел не свергать тебя! То есть, и свергать тоже, но теперь…» Выбросит Судьбу на ветер, развеет пророчество в прах, как это сделал другой мой сын – тот, который сейчас скитается на краю света в компании Мудрости.

И тогда я, будто Судьба была ускользающей тканью, схватил ее за край – и рванул на себя.

Легкая стрелка, страшное оружие Циклопов, легло из моей ладони в его: от лучника – к лучнику.

– Однажды я подарил её твоей матери. Сегодня она вернула мне подарок. Она твоя, сын. Не промахивайся.

Больше я не позволил себе ни взгляда. Ни слова. Прошел мимо сжавшегося Гермеса. Мимо посторонившегося Стрелка, стонущих титанов, каких-то еще заговорщиков, пугливо толкущихся в коридоре. Прошел, на ходу надевая взятый у Гермеса шлем.

Туда, куда звала черная, толстая, соткавшаяся окончательно нить. Туда, куда звали Гестия, Гипнос, Геката и вой далекого пса, на которого пыталась надеть оковы жестокая рука.

Где был нужен сейчас неизмеримо больше, чем на Олимпе.

Невидимкой – в подземный мир.

МОНОДИЯ. ТАНАТ

мое сердце колотится – кажется, я дышу, и меня согревает твой шепот и этот шум, а в глазах твоих небо – бескрайняя темно-синь – и захочешь сбежать, улететь, да не хватит сил оторваться от центра мира, который – ты.

я... не чувствую больше крыльями высоты.

Kardemort

Однажды, еще в юности, он видел Мойр. Вскоре после того, как попытался отбросить клинок. Тогда, еще не придя в себя от боли, он попытался найти ответы на свои вопросы на Олимпе – и спросить решил у Прях.

Мойры явились не теми, которые произносят великие пророчества и властвуют над судьбами богов. Не великими и безжалостными.

Насмешливыми спорщицами над опостылевшей работой – вечными нитями.

«Эй! – звенит в памяти. – Лахезка! Тут ужасный Чернокрылый наконец заявился. Румяна отдавай – я ж говорила, рано или поздно…»

Лахезис штопала хитон – мелькала иголка в толстенных пальцах. Атропос жевала яблоко – откусывала мелкими кусками. Похихикивала:

– Ножницы свои на год ставлю – на нить свою смотреть пришел…

– У чудовищ нет судьбы, – сказал он, глядя туда, где вилась белоснежная нить брата, и иссиня-темная – матери, и густо-свинцовая – отца… – Предназначение. Почему же у нас есть нити?

– А чтобы порядок был, – отозвалась Атропос с мелким смешочком. – Вздумал он – без нити, как же…

– И вообще – кто там знает, вдруг ты решишь это самое предназначение на Судьбу сменять, – бухнула вдруг Лахезис. Клото цыкнула на сестру. И уже когда он подошел к своей нити, и она, будто меч, пропела под пальцами, предложила лениво: – Что, небось, наскучило нитки-то резать? А ты сломай клинок.

– Так у него ж и выкинуть не получилось, – громким шепотом подсказала Лахезис. – Что, подземный? А ты думал – какова цена?