Парагвайский вариант. Часть 3 - Олег Воля

— Молчать! — взревел офицер. Лицо его налилось багровой краснотой, жилы на шее вздулись. — Это отродье человеческое, готовое отдать нашу родину на разграбление европейским стервятникам! Это твари, мечтающие о рабской доле для всех свободных жителей Рио-де-ла-Платы! На них всех лежит коллективная печать мятежа!

Он размахивал шпагой, рассекая воздух со свистом.

— Наш Верховный Правитель повелел очистить землю от этой скверны! И я, вернейший его слуга, исполню этот священный долг! За борт! Всех за борт!

Команда прозвучала как выстрел. Солдаты, оскалившись в хищных ухмылках, ринулись на толпу. Послышался треск рвущейся ткани, женские визги, детский плач. Грубые руки хватали людей за волосы, за одежду, таща к борту.

— Вы что творите⁈ — Ван Любберс бросился вперёд, схватив офицера за плечо. — Прекратите немедленно! Это преступление против Бога и закона!

Офицер вырвал руку и нанёс хлёсткий удар плоскостью клинка. Удар пришёлся точно по виску. Ноги Любберса подкосились, и он рухнул на палубу, ударившись коленями. Кровь из рассечённой кожи каплями упала на палубные доски.

Капитан смотрел на алую лужицу и мысленно прощался со всеми, кого любил.

«Это в любом случае конец», — подумал капитан.

Он засунул руку за пазуху сюртука, туда, где оттягивал плечо в хитрой кобуре небольшой револьвер. Подарок от мистера Дебса. Рукоятка легла в ладонь. Большой палец взвёл курок, и спусковая скоба выдвинулась в готовности к выстрелу.

Пошатываясь, капитан поднялся с колен, сделал шаг, поднял руку и в упор выпалил в затылок размахивающего шпагой офицера. Брызги крови и мозгов полетели на абордажников из развороченной головы их командира. Безжизненное тело рухнуло на палубу лицом вперед, а голландец с непонятной, почти безумной улыбкой остался стоять с револьвером в руке.

В барабане было ещё четыре патрона, и капитан успел все их всадить в солдат, прежде чем абордажные тесаки обрушились на него, отправив в последний рейс.

* * *

— Вот зачем он начал стрелять… — всхлипывал Матео, единственный выживший с шхуны «Парагвай».

Его только что подняли из воды. Зубы моряка всё ещё отбивали мелкую дрожь, несмотря на укутывавшее его одеяло.

— Они там все обезумели. Солдаты начали убивать всех подряд. Я схватил первый попавшийся тюк и выбросился за борт. Я же плавать не умею совсем! А вокруг… люди кричали, молили о пощаде. И их тела летели в воду рядом со мной, как мешки с мукой. Я нырял, прятался под этим тюком, боялся, что по мне начнут палить с палубы. Но выстрелов не было. Потом на шхуне подняли паруса, и она ушла куда-то на юг. Видимо, в сторону Байреса.

Дрожащему от страха и холода морячку всучили в руку кружку, и он с благодарностью присосался к рому, разбавленному водой и соком апельсина.

Гарибальди хмуро осматривал воды, где недавно разыгралась трагедия, но следы её уже давно исчезли. Он слышал о зверствах «Масорки» — тайной полиции Росаса — на захваченных территориях. Но не ожидал, что это безумие уже заразило флот, превратив обычных матросов в палачей.

Морячок отдышался и продолжил рассказ.

— А потом… потом появились акулы. Они рвали тела тех, кто ещё барахтался на поверхности. Боже, какие были крики… Наверно, именно так кричат грешники в аду. Я молился, не переставая ни на секунду. И Господу было угодно отвести от меня этих ужасных тварей. Они плавали совсем рядом, я видел их плавники, но они не трогали меня. Воистину, это чудо господне! Я поклялся тогда: если останусь жить, то посвящу себя служению Всевышнему.

Гарибальди кивал, слушая сбивчивую речь, но в чудо он не верил. Просто мешок, который спас жизнь моряку, был набит корой кебрачо, и в воде она выделяла дубильные вещества, замаскировавшие запах человека и отпугнувшие акул.

«Инти» развернулся в сторону Монтевидео.

Гарибальди привычно следил за полосками на парусах, постоянно корректируя положение гафеля и кливеров. Эта уловка уже не раз спасала жизнь, позволяя выжать из ветра всё до последней крохи энергии.

«Надо будет написать этому Дебсу о случившемся», — подумал Гарибальди.

В какой-то степени он чувствовал себя виноватым, что так вышло. Шхуна действительно была конфискована у аргентинского владельца, и её захват закономерно привёл к потере судна и груза. Могло конечно при этом обойтись и без кровавых жертв среди экипажа и пассажиров, но судьбе было угодно иное.

* * *

Спустя десять дней Гарибальди сидел в обширной приёмной на первом этаже Кабильдо. Итальянец хотел пообщаться с президентом Фруктуосо Риверой по поводу усиления флота. Три его быстроходных, но слабых корабля уже ничего не могли противопоставить в прямом столкновении возросшей мощи аргентинского флота, в котором за последний год появилось несколько новых вымпелов.

Совещание, на котором собрались люди, принимающие решения в Уругвае, было удобным моментом, чтобы озвучить эту проблему. Гарибальди видел, как в зал заседаний прошли Мельчор Пачеко-и-Обес, министр обороны и правая рука Риверы, один из самых влиятельных людей в правительстве; министр иностранных дел Сантьяго Васкес; Хоакин Суарес, председатель Сената, и многие другие, типа Франсиско Баррето, отвечавшего за налоги и сборы.

Совещание длилось уже час. Гарибальди начал опасаться, что до сиесты его не вызовут. А после дневного отдыха вопрос по флоту может опять утонуть в водовороте отсрочек и препирательств между ведомствами.

Мимо пронёсся толстенький и обильно потеющий Баррето. Взгляд его был каким-то испуганным, а шаг неестественно торопливым. Ещё чуть-чуть, и он перешёл бы на бег.

«Живот прихватило, что ли?» — подумал Гарибальди, провожая его взглядом. И как только за фискалом захлопнулась дверь, раздался мощный взрыв.

Здание содрогнулось. С потолка посыпалась штукатурка, со второго этажа в холл вырвалось облако пыли, мусора и дыма. От неожиданности Гарибальди даже вздрогнул сначала. А потом ринулся наверх по усыпанным мусором ступеням.

Двери в зал были сорваны с петель. Внутри клубилось плотное облако дыма и извести. Кашляя и чихая, итальянец пошёл вперёд, вглядываясь в разрушения. Откуда-то раздавались стоны и хрипы. Стол, отброшенный взрывом в сторону окна, стоял на ребре, и из-под тяжёлой столешницы торчали чьи-то тела. Звуки раздавались именно отсюда. Тем, кто сидел со стороны взрыва, уже ничем помочь было нельзя.

Гарибальди навалился на столешницу и заставил её опуститься на поломанные ножки. Ветерок из выбитых окон немного развеял дымовую завесу, и стали видны тела на полу, вокруг которых расползались лужицы крови. Видимо, взрывное устройство было нашпиговано поражающими элементами и сработало как шрапнель.

Зажимая рану на животе ещё живого Хоакина Суареса,