Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

его пальцы сжимали автомат, и его глаза были устремлены на вход, как у человека, который готовится к тому, что придёт. Дед кашлянул, и его голос был хриплым, но он не говорил ничего, потому что нечего было говорить. Очки лежал на бруствере, и его бинокль был у глаз, и он смотрел на серое небо, которое было пустым, и он ждал.

Романов стоял у входа, чувствуя, как время течёт медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень, и он знал, что они будут держаться, потому что они — земля, они — глина, они — невидимы.

Глава 59. ПРИКАЗ НА УДЕРЖАНИЕ

Темнота сгущалась над СНТ, как глина, которую месят руками, становясь всё плотнее, всё тяжелее, и серый свет уходящего дня уступал место ночной черноте, которая заполняла каждую щель, каждую трещину в обгоревших стволах и глиняных стенах, не оставляя места для теней, которые уже не могли существовать без света. Запах гари и сырой земли становился холоднее, оседая на языке металлическим привкусом, как старая кровь, которая смешивается с росой, и в этом запахе чувствовалось что-то древнее, как дыхание земли, которая готовилась к ночи, к её тишине, к её ожиданию, которое было тяжелее любого звука. Ветер стих, и тишина стала плотной, как бетон, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.

Рация лежала на краю бруствера, и её корпус был тёплым от руки, которая сжимала её, и антенна дрожала от ветра, когда Романов прижал наушник к уху, и треск помех был резким, прерывистым, как шум дождя, бьющего по металлической крыше, и в этом треске он пытался разобрать голос, который был глухим, далёким, как будто он доносился с другого конца света, и слова пробивались сквозь белый шум, как игла, которая протыкает ткань, оставляя за собой след, который исчезает, не успев закрепиться.

— Удержать позицию до рассвета, — голос в наушнике был сухим, с металлическим оттенком, как у человека, который говорит по рации, не надеясь на ответ, и помехи съедали окончания слов, превращая их в обрывки, которые нужно было додумывать. — Подкрепления не будет. Повторяю: подкрепления не будет. Огонь артиллерии — только по вашему запросу, если будет подтверждение цели. Приём.

Пальцы Романова сжали рацию, и её пластик скрипнул под давлением, и он прижал её к уху сильнее, пытаясь уловить ещё что-то, но треск помех стал громче, поглощая голос, и он понял, что связь прервалась, что приказ был передан и принят, и что они остались одни — в этой темноте, в этой глине, в этой тишине, которая должна была длиться до рассвета. Кнопка передатчика нажалась, и его голос вырвался в эфир, сухой и ровный, как сталь, которая не гнётся:

— Приказ понял. Удержим.

Отпустил кнопку, и в наушнике остался только белый шум — ровный, монотонный, который был таким же привычным, как дыхание, и он убрал рацию, и её корпус был всё ещё тёплым, когда он повесил её на пояс, и повернулся к своим людям, которые сидели в темноте блиндажа, их лица были невидимы, но их дыхание было слышно — ровное, напряжённое, как у людей, которые ждут, когда им скажут правду, от которой не уйти.

Глина под ногами была холодной, влажной, и она прилипала к подошвам, когда Романов шагнул в блиндаж, и его голос был ровным, как дыхание, но в нём чувствовалась командная нотка, которая не терпит сомнений:

— Мы должны продержаться до утра. Это — наш сектор. Мы его держим. Ни шагу назад.

Тишина повисла в блиндаже, плотная, как глина, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона. Кеды сидел в своей нише, и его пальцы сжимали автомат, и его голос был тихим, с ноткой сомнения, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:

— Степаныч, у нас патронов почти нет. Если они атакуют — мы не сможем долго держаться.

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — решимость, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации, и его голос был ровным, когда он сказал:

— Экономьте. Стреляйте только наверняка. Мы продержимся.

Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, и его голос был ровным, когда он сказал:

— Понял. Буду учитывать каждый патрон.

Дед опирался на палку, и его кашель разорвал тишину, когда он поднял голову, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— В Чечне мы держались и с меньшим. Если не паниковать — можно продержаться до утра.

Очки смотрел в щель брезента, и его бинокль был у глаз, и его голос был тихим, но ровным, когда он сказал:

— Небо чистое. Но они могут прийти в любой момент.

Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и его взгляд был устремлён в темноту, которая была плотной, как бетон, и в этой темноте не было ничего, но он знал, что они там, что они ждут, что они тоже слушают тишину, и что они тоже готовятся. Внутренний голос звучал тихо, как шёпот, который он не мог заглушить: «Я не знаю, продержимся ли. Но я не могу им сказать. Они должны верить».

Голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, когда он повернулся к группе и сказал:

— Мы продержимся. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы. До рассвета — четыре часа. Мы будем ждать. Мы будем слушать. Мы будем готовы.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, и его дыхание стало ровнее, как у человека, который решил верить. Бух закрыл блокнот, и его голос был ровным, когда он сказал:

— Принято.

Дед стукнул палкой о глину, и его кашель стал тише, и он сказал:

— Держим.

Очки не ответил, но его бинокль был направлен на небо, и его дыхание было ровным, и он ждал.

Романов стоял у входа, чувствуя, как время течёт медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как