Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Голос Кеды раздался из темноты, тихий, с ноткой сомнения, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:

— Степаныч, а если они атакуют снова? Если они пошлют ещё дронов? С ИИ?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации, и его голос был ровным, как дыхание:

— Мы встретим их. У нас есть патроны, есть сеть, есть земля. Мы — часть земли. Если они придут — мы будем прятаться, мы будем стрелять, мы будем ждать. Но мы не сдадимся.

Пальцы его сжали край ящика, и он поднялся, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и его голос стал командным, как приказ, который не обсуждается:

— Дед — ты с Кеды латайте сеть. Кевлар и проволока у Буха. Очки — ты на бруствере. Смотришь в небо. Бух — ты распределяешь воду и патроны. Я — проверяю позиции. У нас есть четыре часа. Используем их.

Тела начали двигаться, и шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов, и каждый из них знал свою задачу, потому что они уже делали это раньше, и они делали это вместе. Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече становится привычной, как запах гари и сырой глины смешивается с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь.

Серое небо было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружает их со всех сторон. Знал, что они вернутся, что дроны снова заполнят небо, и что они должны быть готовы. Но сейчас, в этот момент, они были живы, они были целы, и у них был план.

— Четыре часа, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы успеем. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Руки начали работать, и сеть натягивалась, и патроны пересчитывались, и вода распределялась, и они ждали, готовясь к тому, что небо снова наполнится гулом.

Глава 56. КОСТЫЛЬ

Глина под ногами хлюпала влажно, когда Романов обходил позицию, проверяя каждый угол, каждую щель, где могла затаиться угроза, и каждый шаг отдавался в левом колене глухой, пульсирующей болью, которая стала такой же привычной, как звон в ушах, оставшийся после взрыва. Серый свет, пробивавшийся сквозь редкие облака, падал на траншею неровными полосами, и в этом свете тени от обгоревших стволов дрожали, как призраки, которые не знают, куда исчезнуть, и запах гари смешивался с запахом сырой глины, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь. Взгляд скользнул по брустверу, по мешкам с землёй, по натянутой сети, которая уже была залатана в двух местах, и остановился на Кеды, который шёл вдоль траншеи, и его шаги были неровными, с заметной хромотой на левую ногу, которую он пытался скрыть, перенося вес на правую, но каждое движение выдавало боль, которая проступала в напряжении мышц, в сжатых челюстях, в том, как он избегал смотреть на Романова.

Рука Романова поднялась, и он остановил Кеды жестом, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась командная нотка, которая не терпит уклончивости:

— Стой. Что с ногой?

Кеды замер, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы, и его глаза метнулись в сторону, когда он ответил, и голос его был тихим, с ноткой небрежности, которая была слишком наигранной:

— Ничего, зацепился. Просто зацепился.

Глаза Романова сузились, и он шагнул ближе, и глина чавкнула под его подошвами, когда он остановился напротив Кеды, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — настойчивость, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что кто-то врёт тебе, чтобы не обременять:

— Садись. Снимай берцы.

Кеды покачнулся, и его рука сжала автомат, и он попытался сделать шаг назад, но Романов уже протянул руку, и его пальцы сжали плечо Кеды, и он почувствовал, как оно напряглось, как мышцы сократились, как он пытался сопротивляться, но не мог, потому что боль в ноге уже не давала ему стоять ровно. Пальцы Романова нажали на плечо, и Кеды опустился на глину, и его дыхание стало частым, когда он начал расшнуровывать берцы, и его пальцы дрожали, когда он тянул шнурки, и запах крови смешался с запахом пота и грязи, когда берцы слетели, и Романов увидел, как тёмное пятно расплывается по носку, как ткань пропиталась влагой, которая была слишком тёмной, чтобы быть водой.

Голос Романова вырвался из горла, сухой и резкий, когда он опустился на корточки, и глина прилипла к его коленям, и его пальцы коснулись носка, и он почувствовал, как ткань влажная и липкая, и запах крови стал сильнее, смешиваясь с запахом глины и пота:

— Ты ранен! Почему молчал?

Кеды опустил голову, и его плечи дрогнули, и его голос был тихим, с ноткой стыда, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:

— Я не хотел быть обузой. Я думал, что пройдёт. Что это просто царапина.

Пальцы Романова сжали носок, и он стянул его, и рана открылась — глубокая, с рваными краями, в икре, и из неё сочилась кровь, тёмная и густая, и осколок, маленький, но острый, застрял в мышце, не глубоко, но достаточно, чтобы вызывать боль и кровотечение, и Романов почувствовал, как его собственное дыхание становится ровнее, когда он оценил рану, и его голос был ровным, когда он сказал:

— Ты — не обуза. Ты — часть отделения. Если ты скрываешь рану — ты подводишь нас.

Рука его потянулась к аптечке, которая висела на поясе, и он достал гемостатическую губку — маленькую, белую, в герметичной упаковке, — и разорвал её зубами, и запах стерильного пластика смешался с запахом