Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

форме, оставляя на коже липкий, влажный след, и Романов почувствовал, как его пальцы сжимают землю, как холод начинает проступать сквозь неё, когда она остывает, отдавая тепло, которое впитал взрыв.

Попытка встать — и ноги не слушаются, как будто они стали чужими, как будто кто-то отключил их от тела, и он упал обратно на глину, и боль в левом колене отдалась глухой волной, которая пульсировала в такт с сердцебиением, и он понял, что не может подняться, что его тело ещё не вернулось к нему, что звон в ушах и белое пятно перед глазами были сильнее, чем его воля. Пальцы нащупали грудь — она была цела, и рёбра не хрустели под нажатием, и он провёл рукой по животу, по ногам, и все они были на месте, и кровь не текла, только царапина на плече, которая уже начала подсыхать, и он понял, что он цел, что взрывная волна просто сбила его с ног, но не убила.

Голос вырвался из горла, глухой, как через вату, как будто он говорил из-под воды, и слова доносились до него с задержкой, как эхо, которое возвращается из глубины пещеры:

— Кеды? Бух? Дед? Очки?

Тишина. Только звон в ушах, который казался оглушительным, и капли воды, которые падали с брезента — кап, кап, кап, — как насмешка над их тишиной. Потом — голос Кеды, хриплый, но живой, который пробился сквозь шум, как луч света, прорезающий тьму:

— Я жив! Я здесь! Степаныч, я жив!

Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется, когда ты переживаешь взрыв:

— Жив! Я цел. Только звон в ушах.

Дед молчал. Тишина была плотной, как глина, и в ней не было ни кашля, ни дыхания, только пустота, которая была более полной, чем тишина, более тяжёлой, чем глина, которая окружала их со всех сторон. Романов почувствовал, как его руки начинают двигаться, как они нащупывают землю, и он пополз, чувствуя, как глина прилипает к его локтям, как боль в левом колене отдаётся острой волной, как он продвигается вперёд, к тому месту, где должен был быть Дед, и его пальцы нащупали его тело — оно было неподвижным, как камень, и Романов почувствовал, как его сердце замерло на мгновение, чтобы забиться чаще, и его руки коснулись лица Деда, и он ощутил его дыхание — оно было поверхностным, но ровным, и он понял, что Дед жив.

Голос Романова был хриплым, с ноткой паники, которую он не мог скрыть, когда он позвал:

— Дед! Дед, ты слышишь меня?

Тело Деда дрогнуло, и его глаза открылись — они были мутными, не сфокусированными, как у человека, который только что вышел из глубокого сна, и его голос был слабым, с кашлем, который он не мог подавить:

— Я оглох, Степаныч. Но жив.

Романов выдохнул, и дыхание его было частым, как у зверя, который только что избежал ловушки, и он прижался лбом к глине, чувствуя, как её холод проступает сквозь кожу, как звон в ушах начинает стихать, превращаясь в тихий, постоянный гул, который был похож на шум моря в раковине. Его голос был ровным, когда он поднял голову и крикнул в темноту:

— Очки! Очки, ты жив?

Голос Очков донёсся с края блиндажа, тихий, но ровный, как у человека, который привык контролировать себя в любой ситуации:

— Я здесь. Я жив. Слышу звон, но живу. Бинокль цел.

Глина прилипала к рукам, когда Романов поднялся на колени, и он почувствовал, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, и его голос был командным, как приказ, который не обсуждается:

— Всем оставаться на местах. Проверьте себя. Докладывайте о ранениях.

Голос Кеды был ровным, без дрожи:

— Я цел. Царапины на руках, но всё в порядке.

Голос Буха был таким же ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

— Цел. Звон в ушах, но я слышу. Всё в порядке.

Голос Деда был хриплым, с кашлем, который он подавил:

— Я оглох на левое ухо. Правое — слышит. Голова кружится, но я жив.

Романов кивнул, и его пальцы сжали глину, и он чувствовал, как она прилипает к его коже, как холод проступает сквозь неё, как звон в ушах становится тише, но не исчезает, оставаясь фоном, как шум крови в собственных ушах. Поднялся на ноги, и его тело было тяжёлым, как будто он нёс на себе груз, который был тяжелее, чем глина, и он шагнул к выходу, чувствуя, как брезент касается его лица, и серый свет ударил в глаза, разгоняя тьму, и он увидел, что траншея частично осыпалась, но выход всё ещё был открыт.

Повернулся к своим людям, и его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась:

— Мы живы. Мы целы. Дрон уничтожен. Но они знают, где мы. Нам нужно уходить.

Кеды поднялся, и его лицо было вымазано грязью, и его пальцы сжимали автомат, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

— Степаныч, а если они пошлют ещё один? С ИИ? Мы не сможем спрятаться.

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — решимость, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

— Сможем. Мы будем менять позиции. Мы будем прятаться под землёй. Мы будем использовать РЭБ, если он заработает. Но главное — мы не будем светиться. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.

Дед подошёл к нему, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— В Чечне мы тоже меняли позиции после каждого удара. Они всегда знали, где мы, но мы были быстрее. Мы — старые, но мы — живые.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край брезента, и он чувствовал, как ветер касается его лица, как запах гари и сырой глины смешивается с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь. Смотрел на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте уже не было покоя, потому что он знал — они вернутся, и они будут знать, где искать.

— Мы уходим, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Мы меняем позицию. У нас есть час,