Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.

Глава 50. ПЕРЕХВАТ

Гул нарастал из ниоткуда, прорастая сквозь тишину, как плесень сквозь бетон, — тонкий, вибрирующий звук, врезавшийся в барабанные перепонки, заставлявший зубы стискиваться до скрежета. Сначала — едва различимый, как комариный писк на другом конце поля, но через секунду звук наливался металлом, становился плотнее, острее, превращаясь в тот самый визг, который невозможно спутать ни с чем другим, — звук бензопилы, которой режут кость, резавший воздух, как лезвие, оставляя за собой вибрацию, оседавшую в костях, как дрожь, которую нельзя унять. Серое небо над ними было пустым, но в этой пустоте уже проступала точка, которая росла, приближалась, и её силуэт становился чётче — FPV-дрон с четырьмя пропеллерами, вращавшимися с бешеной скоростью, и боевой частью, висевшей под корпусом, как жало, готовое ужалить.

Первым услышал этот звук Романов — уши, привыкшие к тишине и гулу, уловили его раньше, чем глаза увидели точку, и голос разорвал воздух, как выстрел, командный и резкий, когда рука вскинулась, указывая на небо:

— В сеть! Купол!

Руки бойцов дёрнули тросы, и кевларовая сеть с медной нитью взметнулась вверх, как гигантский платок, который кто-то встряхнул, натягиваясь над головами, закреплённая на кольях, и ткань зашелестела, вставая на место, закрывая их от неба, как паутина, готовая принять удар. Пальцы сжимали трос, и сквозь них проходила вибрация, сеть натягивалась, и медная нить поблёскивала в сером свете, поднимаясь всё выше, а глаза были устремлены на точку, приближавшуюся, как метеор, падающий с неба.

В трёх метрах над головами первый FPV-дрон врезался в сеть — с глухим, влажным звуком, как будто что-то тяжёлое упало в грязь, — сеть прогнулась под его весом, но выдержала, и медная нить замкнула контакт, и ослепительно-белая вспышка взорвалась над ними, как молния, бьющая в землю, и свет был таким ярким, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, медленно таявшее, превращавшееся в серую муть. Запах палёного пластика ударил в нос — резкий, химический, как кислота, оседающая в лёгких, — и смешался с запахом озона и гари, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь. Звон рвущейся меди пронёсся над ними, как струна, которая лопнула, оставляя после себя тишину, тяжелее, чем взрыв.

Голос Кеды прорвался сквозь тишину, хриплый, с ноткой возбуждения, смешанного с ужасом:

— Один! Мы сбили один!

Но второй гул уже нарастал снова — тот же визг, резавший уши, как лезвие, — и точка появлялась на горизонте, приближаясь быстрее, чем первый, и её траектория была более низкой, как будто дрон пытался нырнуть под сеть, обойти её, ударить снизу. Трос сжался в пальцах, и голос прозвучал громче, чем в первый раз:

— Ещё! Держите сеть!

Снова дёрнулись тросы, сеть натянулась, поднимаясь выше, закрывая пространство, и второй дрон нырнул вниз, пытаясь проскользнуть под ней, но сеть была слишком широкой, слишком быстрой, и она встретила его на полпути, и его пропеллеры запутались в кевларе, и медная нить замкнула контакт, и вторая вспышка взорвалась над ними, ещё более ослепительная, чем первая, и свет проник сквозь веки, оставляя за собой белое пятно, медленно таявшее, превращавшееся в серую муть. Запах палёного пластика смешался с запахом озона и гари, и гул дронов затих, оставляя после себя тишину, плотнее, чем глина, чем сама земля, окружавшая их со всех сторон.

Под сетью стоял Романов, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и глаза были устремлены на серое небо, уже не пустое, потому что в его серости ещё дрожал отголосок взрывов, и запах палёного пластика висел в воздухе, как напоминание о том, что атака только началась. Пальцы сжимали трос, и сквозь них проходила вибрация сети, кевлар нагревался от взрывов, и медная нить ещё звенела, как струна, не успокоившаяся.

Голос, ровный, как сталь, прошедшая через огонь и не сломавшаяся, повернулся к своим людям:

— Они идут волнами. Это не разведка — это атака. Приготовьтесь к третьему.

Рядом стоял Кеды, его лицо бледное, с испариной на лбу, пальцы дрожали, сжимая трос, и глаза были широко открыты, как у человека, только что увидевшего смерть, прошедшую в трёх метрах над головой. Голос его был тихим, с ноткой ужаса, не скрываемого:

— Степаныч, они будут возвращаться? Они будут атаковать снова?

Поворот к нему, и взгляд был холодным, как сталь, но с новой нотой — уверенностью, приходящей с опытом, когда знаешь, что делать в любой ситуации:

— Будут. Они пришли не за разведкой. Они пришли убивать. Но у нас есть сеть. У нас есть земля. И у нас есть мы.

Ветер донёс запах палёного пластика и озона, смешавшийся с запахом сырой глины и пота, и в этом запахе было что-то, напоминавшее о том, что небо не пустое, что оно жужжит и смотрит, и что оно не уйдёт, пока они не уйдут из этого мира. Голова поднялась, вглядываясь в серую пелену, начинавшую рассеиваться, открывавшую облака, плывшие на юг, и в этой серости ещё не было новых точек, но знание, что они будут, уже лежало в груди.

— Дед! — крикнул Романов, голос командный, как приказ, не обсуждаемый. — Проверь сеть на повреждения! Бух — доложи о состоянии!

С северного фланга донёсся голос Деда, хриплый, с кашлем, подавленным:

— Сеть держит. Кевлар порван в одном месте, но медная нить цела. Второй удар выдержит.

Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт, и донёсся из блиндажа:

— Сеть одна. Повреждений — минимум. Вторую волну выдержит. Третью — не знаю.

Кивок, и пальцы сжали трос, и сквозь них проходила вибрация сети, остывавшей, и медная нить переставала звенеть, и тишина снова становилась плотной, но в этой тишине уже не было покоя, только ожидание, тяжелее любого звука.

— Слышали, — сказал Романов, голос ровный, как дыхание. — Сеть держит. У нас есть время. Но не много. Они вернутся.

На бруствере лежал Очки, его бинокль у глаз, и он вглядывался в горизонт, сканируя каждую точку, каждое облако, и голос его был тихим, но уверенным:

— Степаныч, вижу три точки. Идут волной. Высоко. Снижаются.

Голова Романова поднялась, и глаза увидели их — три маленькие точки,