Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Кеды подошёл к нему, и его голос был тихим, с ноткой сомнения, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:

— Степаныч, а если их будет несколько? Если они придут роем?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — спокойствие, которое приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

— Тогда будем надеяться, что сеть выдержит. Или у нас будет время уйти в блиндаж. Если их будет много — мы уходим под землю и ждём, пока они улетят.

Бух подошёл с блокнотом, и его пальцы, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, которая оставляла на бумаге ровные линии, как по линейке. Стёкла его очков блеснули в сером свете, когда он поднял голову, и его голос был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

— Сеть одна, запасной нет. Беречь. Если порвётся — нам нечем будет заменить.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край сети, чувствуя, как кевлар холодит кожу, как медная нить отдаёт металлический запах, который смешивается с запахом глины и пота.

— Понял, — сказал он, и голос его был ровным, как дыхание. — Будем беречь.

Рука его отпустила сеть, и она слегка качнулась, как занавес, который колышется от ветра, и он отошёл назад, вглядываясь в её натяжение, проверяя каждый узел, каждое крепление. Кеды и Дед уже закрепляли края на кольях, и проволока скрипела, когда они затягивали её, и глина прилипала к их рукам, к их форме, к их лицам, как вторая кожа, которая уже не отделялась от них. Ветер стих, и тишина стала плотной, как глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.

Романов обошёл сеть, проверяя каждый угол, каждый стык, и его пальцы касались ткани, чувствуя, как она натянута, как кевлар пружинит под давлением, как медная нить вибрирует от его прикосновения. Остановился у центрального кола, и его голос был ровным, как дыхание, когда он повернулся к своим людям:

— Хорошо. Сеть держит. Это наша первая линия. Если дронов будет много — нам понадобится вторая. Но пока — это всё, что у нас есть.

Дед подошёл к нему, и его кашель разорвал тишину, когда он опёрся на палку, глядя на сеть, которая нависала над ними, как паутина, готовая принять удар. Его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

— В Чечне у нас не было таких сетей. Мы просто прятались в глине и молились, чтобы вертушки нас не заметили. А здесь — они как осы. Жужжат, кружат, ждут, когда ошибёшься.

Романов кивнул, и его взгляд был устремлён на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружает их со всех сторон.

— Теперь у нас есть сеть, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась. — Она нас не спасёт от всех, но даст нам время. Время — это всё, что у нас есть.

Кеды подошёл к нему, и его лицо было вымазано грязью, и его пальцы были красными от напряжения, когда он сжимал край сети, проверяя её натяжение. Его голос был тихим, с ноткой тревоги:

— Степаныч, а если сеть не выдержит? Если дрон прорвётся?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

— Тогда мы будем падать. Мы будем прятаться. Мы будем ждать, пока они улетят. Но мы не сдадимся. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.

Рука его сжала плечо Кеды, и он почувствовал, как оно дрожит, как мышцы напряжены, как страх проходит сквозь кожу, как электрический ток, но он не отпустил, и его голос стал тише, почти шёпотом:

— Ты справишься. Мы справимся. У нас есть сеть. У нас есть друг у друга. И у нас есть земля, которая нас прячет.

Кеды кивнул, и его пальцы ослабили хватку, и он отступил назад, глядя на сеть, которая нависала над ними, как щит, как броня от неба, как их последняя надежда. Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, оставляя на бумаге чёткие, аккуратные буквы:

— Сеть установлена. Натяжение — нормальное. Колья — закреплены. Запасной нет.

Романов стоял у входа в блиндаж, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной. Смотрел на сеть, которая нависала над ними, как паутина, и знал, что это — их первая линия защиты. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы, когда небо снова наполнится жужжанием.

— Смена постов, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Очки — ты на бруствере. Дед — на северном фланге. Кеды — на южном. Бух — в блиндаже. Я — в центре. Если увидите дрон — кричите.

Группа разошлась по своим позициям, и их шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Очки лёг на бруствер, и его бинокль был у груди, и его глаза были устремлены на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте уже не было покоя. Дед ушёл на север, и его палка стучала о глину с ровным интервалом, и его кашель становился тише, когда он удалялся. Кеды занял южный фланг, и его пальцы сжимали автомат, и его дыхание было поверхностным, почти незаметным, как у человека, который превратился в часть этого ландшафта.

Романов стоял в центре, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как сеть нависает над ним, как броня, как паутина, готовая принять удар. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы.

— Мы — земля, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не