Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

снова поднесён к глазам, и мир исчез — чёрное поле, на котором белые пятна горели, как звёзды, и одно за другим они начали гаснуть. Первое — дёрнулось, и его яркость уменьшилась, как будто кто-то убавил свет, и оно исчезло, оставляя пустоту. Второе — исчезло в момент взрыва, просто погасло, как свеча, задутая ветром. Третье — замедлилось, как будто его владелец пытался уйти, но не смог, и оно погасло, становясь бледнее, пока не исчезло совсем. Четвёртое — вспыхнуло ярче на мгновение, как будто огонь охватил его, а потом погасло, оставляя только чёрное поле, на котором не было ничего.

Тишина. Снова тишина, плотнее, чем глина, чем сама земля, окружающая со всех сторон, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как дыхание двух человек, лежащих рядом, как где-то далеко гудит артиллерия, настолько далёкая, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Тепловизор опущен, и пальцы неподвижны, как у статуи, и на лице не было эмоций, только холод, защита от того, что только что сделано.

Тело поднялось, глина прилипала к рукам, к форме, к лицу, боль в левом колене отдавалась привычной волной, пот стекал по спине, смешиваясь с грязью. Взгляд упал на Кеды, лежащего рядом, вжавшегося в землю, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, с глазами, широко открытыми, как у человека, впервые увидевшего, как артиллерия стирает людей с лица земли.

— Цель уничтожена, — произнёс голос, ровный, как сталь, прошедшая через огонь и не сломавшаяся.

Взгляд Кеды встретился с ним, пальцы дрожали, сжимая автомат, и голос его был тихим, с ноткой ужаса, не скрываемого:

— Степаныч, мы убили их. Мы убили шестерых.

Поворот к нему, и в лице была та же холодная уверенность, но с новой нотой — усталостью, приходящей, когда делаешь то, что должен, и знаешь, что будешь делать это снова и снова, пока небо не перестанет жужжать.

— Нет. Мы уничтожили цель. Запомни это.

Кеды замолчал, его пальцы сжали автомат, и он смотрел на человека, только что сказавшего правду, от которой не уйти. В его глазах мелькнула тень понимания, смешанная с ужасом, но он кивнул, принимая то, что не может изменить.

Взгляд Романова отвернулся к горизонту, где серый свет разгонял тьму, и на чёрном поле тепловизора, всё ещё сжатого в руках, не было ни одного белого пятна. Только пустота, более полная, чем тишина, более тяжёлая, чем глина, окружающая со всех сторон.

Мысли уходили в прошлое, в 2003 год, когда он впервые корректировал огонь артиллерии и видел, как белые пятна гаснут на экране. Тогда он тоже сказал: «Цель уничтожена». Тогда он тоже не чувствовал ничего — только холод, защиту от того, что делал. А потом, когда он вернулся в лагерь, он увидел их лица — мёртвые, с открытыми глазами, смотревшие в небо, которое больше не жужжало. Тогда он не спал три дня — он видел их лица каждую ночь, когда закрывал глаза. Он видел их жён, их детей, их жизни, оборвавшиеся в тот момент, когда он сказал: «Огонь».

Теперь он не видел лиц. Только пятна на чёрном поле, гаснущие, как свечи, задутые ветром. И он спал. Спал, потому что тело уставало, потому что мозг научился отключать то, что нельзя было видеть. Цена выживания — не героизм, не мужество, а просто умение не видеть лиц, когда стираешь их с земли.

Кеды подошёл, и голос его был тих, с ноткой сомнения:

— Степаныч, а они были людьми. У них были семьи. Имена.

Поворот к нему, и в стальном взгляде появилась новая нота — что-то похожее на усталую мудрость, приходящую с годами, когда перестаёшь искать смысл и просто делаешь то, что должен.

— Если ты будешь думать о них как о людях, ты не сможешь стрелять. А если ты не сможешь стрелять — они убьют тебя. И убьют твоих товарищей. Выбирай: ты хочешь видеть их лица, или ты хочешь, чтобы твои лица видели только твои? Мы — не люди. Мы — функция. Мы — алгоритм. Мы делаем то, что должны, чтобы выжить.

Кеды молчал, смотрел на землю, где взрывы оставили чёрные воронки, дымившиеся, как раны, не заживающие. Потом он поднял голову, и в его глазах была решимость, которой не было раньше.

— Я понял. Мы — не люди. Мы — функция.

Кивок, и пальцы сжали тепловизор, убирая его в чехол, висящий на поясе. Голова поднялась к серому небу, к облакам, плывущим на юг, и знание, что это — только начало. Они будут делать это снова и снова — корректировать огонь, наблюдать, как гаснут пятна, и называть это уничтожением целей. Потому что это — война. И в войне нет людей, только белые пятна на чёрном фоне.

— Идём. Нас не видели. Мы — тени. Мы — невидимы.

Поворот, глина прилипала к подошвам, холод проступал сквозь ткань формы, боль в левом колене отдавалась привычной волной. Кеды шёл следом, его шаги бесшумны, как у человека, учившегося быть тенью. Дед двигался на север, его палка не стучала — она скользила по земле, как змея, не оставляющая следов.

Серый рассвет принимал их, дымящиеся воронки и пустота оставались позади — более полная, чем тишина. Белые пятна погасли. Цель уничтожена. И они были живы.

Взгляд Романова был устремлён вперёд, запах селитры и гари смешивался с запахом сырой глины, и знание, что эта ночь повторится снова. И снова. Пока небо не перестанет жужжать. Или пока он сам не станет белым пятном, гаснущим.

Глава 47. ДЫМ

Дым окутывал позицию серой, плотной пеленой, которая смешивалась с пылью, поднимавшейся от воронок, и запахом кордита, палёной земли и селитры, оседавших на языке, как горечь, которую не смыть. Блиндаж, вырытый в глине, казался тёмным пятном в этой пелене, и выход из него был затянут дымом, как вход в пещеру, где нет ни света, ни звука, только тишина, которая была тяжелее, чем взрывы, потому что в ней не было ничего, кроме ожидания. Земля дрожала, но не от взрывов, а от собственного дыхания, когда она остывала, отдавая тепло, которое впитали снаряды, и этот холод проступал сквозь ткань формы, заставляя мышцы напрягаться, когда Романов выбирался из блиндажа, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, как дыхание становится чаще, когда он вглядывается в серую муть, которая