Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Романов поднял голову, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась новая нота — спокойствие, которое приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации.

— Тогда — жгут, — сказал он, и голос его стал твёрже, как сталь, которая не гнётся. — Но жгут — только на минуту. Потом — глина. Холод. Неподвижность. Ты зажимаешь артерию, останавливаешь кровь, прижимаешь рану к земле и ждёшь. Если через минуту кровь не остановилась — жгут затягивается туже. Но не больше тридцати минут. Иначе ты теряешь руку.

Слова повисли в воздухе, осели на глиняных стенах, смешались с запахом кордита и сырости. Бух записал их в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, оставляя на бумаге чёткие, аккуратные буквы.

Дед, сидевший в своей нише, опираясь на палку, поднял голову, и его кашель разорвал тишину, как выстрел. Подавил его, прижимая ладонь ко рту, и его выцветшие глаза смотрели на Романова с одобрением, которое было редкостью в этом месте.

— Правильно, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. — В Чечне я тоже прижимал раны к земле. Глина — она как мать. Она забирает твою боль, забирает твою кровь, забирает твой страх. Если ты с ней правильно — она тебя не выдаст.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения. Пальцы его сжали глину, и она была холодной, влажной, и он чувствовал, как кровь останавливается, как рана начинает затягиваться, как боль уходит, уступая место тупой усталости. Через минуту он убрал руку, и на месте раны была тёмная, почти чёрная корка, смешанная с глиной, которая была такой же частью его тела, как шрамы на его руках или боль в колене.

Поднял руку, показывая её группе, и его голос был ровным, как дыхание:

— Видите? Кровь остановлена. Глина впитала тепло. Дрон не увидит меня. Если вы ранены — делайте так же. Не бинт, не пластырь — только земля. Земля — ваша маскировка. Земля — ваша жизнь.

Кеды смотрел на него, и в его глазах была уверенность, которой не было раньше. Пальцы его сжали автомат, и он кивнул, как человек, который запомнил урок, который может спасти его жизнь.

Романов поднялся, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как глина прилипает к его рукам, к его форме, к его лицу, как запах крови смешивается с запахом сырости и пота. Смотрел на своих людей — на Кеды, который сжимал автомат, на Буха, который записывал в блокнот, на Деда, который кашлял в темноте, на Очков, который лежал неподвижно, но дышал ровно, — и знал, что они запомнили. Они запомнили, что кровь — это факел, и что земля — их единственная защита.

Подошёл к выходу из блиндажа, и серый свет ударил в лицо, ослепительный после полумрака. Ветер коснулся его лица, принося с собой запах гари и сырой земли, смешанный с запахом пороха, который доносился с поля. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало.

Но они были готовы. Они знали, что делать. И они не светились.

Глава 44. БЕЛЫЕ ПЯТНА

Серый свет, пробивавшийся сквозь разрывы в облаках, ложился на бруствер бледными, призрачными полосами, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждый камень, каждая травинка казалась резкой, выпуклой, как старая гравюра, на которой вырезаны все контуры этого разрушенного мира. Запах сырой глины смешивался с запахом гари и пороха, который не уходил даже после ночи, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь, которая въелась в каждую складку формы, в каждую пору кожи. Ветер был слабым, но холодным, и он касался лица, оставляя на коже ощущение влажного холода, как от прикосновения мокрой ткани, которая прилипает к телу и не высыхает.

Романов лежал на бруствере, вжавшись в глину, и его тело было неподвижным, как часть земли, как серое пятно на сером фоне, которое не отличалось от окружающего ландшафта. Пальцы его сжимали тепловизор — небольшой, серый прибор с чёрным объективом, который поблёскивал в тусклом свете, как глаз ночного зверя, и на костяшках выступили белые пятна от напряжения, которое не ослабевало даже в минуты кажущегося покоя. Поднёс прибор к глазам, и мир исчез — вместо серого неба и чёрных стволов деревьев наступила пустота, чёрное пространство, в котором только тепловые сигнатуры проступали, как призраки, которые бродят в этом мире, не зная, что их видят.

На чёрном фоне — два белых пятна. Ярких, как молоко на бархате, которые двигались медленно, с паузами, как у людей, которые знают, что их могут заметить, и пытаются скрыться в тенях деревьев, которые уже не давали тени, потому что были обуглены и голы. Пятна были чёткими, с размытыми краями, которые пульсировали при каждом движении, как живые организмы, и их теплота была видна на расстоянии километра, как маяки в ночи.

— Враг, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась та же сосредоточенность, что и у Очков на посту. — Двое. Движутся медленно. Между деревьями, вдоль оврага. Они нас не видят, но мы видим их.

Губы его сжались, и он перевёл взгляд на рацию, которая лежала рядом — старый, потёртый аппарат с антенной, которая торчала вверх, как игла, и на ней висел провод, который был подключён к наушнику. Взял рацию в руки, чувствуя, как металл холодит пальцы, как пластик корпуса нагревается от его ладони, как кнопка передатчика пружинит под большим пальцем. Нажал, и его голос стал командным, как приказ, который должен быть услышан:

— Квадрат 5–7, движение, два человека. Повторяю: квадрат 5–7, два человека, направление — северо-запад. Приём.

Отпустил кнопку, и в наушнике раздался только треск — резкий, прерывистый, как шум дождя, который бьёт по металлической крыше. Помехи были плотными, густыми, как глина, и в них не было ни голоса, ни сигнала, только белый шум, который заполнял всё пространство, не оставляя места для слов.

Нажал снова, повторил координаты, но ответа не было — только треск, который становился громче, когда ветер усиливался, и тише, когда он стихал. РЭБ — «Купол» или «Поле-21» — работал на полную мощность, создавая невидимый пузырь вокруг их позиции, который глушил всё, что было связано с радиоволнами, оставляя их в