Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

— Я жив! Степаныч, я жив!

Голос его был срывающимся, с ноткой паники, которая смешивалась с облегчением, но он говорил, и это было главное. Романов услышал, как Кеды заворочался в своей нише, как доски скрипнули под его весом, как его дыхание стало частым, но ровным.

— Бух! — крикнул Романов, и его голос снова прозвучал глухо, как будто он кричал в подушку.

— Жив, — ответил Бух, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт, но в нём чувствовалась та же усталость, что и у всех. — Я жив. Фонарь разбит. Но я жив.

— Дед! — Романов повернулся в сторону ниши Деда, и его рука нащупала стену — глина была влажной, с осыпавшейся крошкой, которая оседала на пальцах, как песок.

Кашель разорвал тишину — сухой, с хрипом, который отразился от глиняных стен, затих, как эхо. Дед кашлял, и в его кашле слышалась та же боль, что и всегда, но он кашлял, и это означало, что он жив.

— Кашляю, но живу, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который только что поднялся из могилы. — Глина на голове, но я — здесь.

Романов выдохнул, и его дыхание было частым, как у зверя, который только что избежал ловушки. Повернулся к последней нише — туда, где должен был быть Очки.

— Очки! — крикнул он, и голос его был громче, чем раньше, с ноткой напряжения, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие.

Тишина. Только звон в ушах, который казался оглушительным, и капли воды, которые падали с брезента — кап, кап, кап, — как насмешка над их тишиной. Романов подождал секунду, потом другую, но ответа не было.

— Очки! — снова крикнул он, и голос его сорвался, стал резче, как у человека, который знает, что время работает против него.

Ничего. Только тишина, которая была плотнее, чем глина, и звон в ушах, который заполнял всё пространство, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля.

Романов поднялся на ноги, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся острой волной, как глина прилипает к его рукам, к его лицу, к его форме, как запах кордита смешивается с запахом пота и страха, который был резким, как кислота. Прошёл к нише Очков, и его руки нащупали стену, потом — тело, которое лежало на досках, неподвижное, как камень. Пальцы скользнули по плечу, по груди, по лицу — и нащупали тёплую, влажную жидкость, которая стекала по щеке.

Кровь.

Романов замер, и его сердце на мгновение остановилось, чтобы забиться чаще. Пальцы его нащупали голову Очков — пульс был ровным, но его дыхание было поверхностным, как у человека, который потерял сознание. Перевернул его на спину, и его голос был тихим, но твёрдым:

— Очки. Очки, ты слышишь меня?

Тишина. Потом — слабый стон, который пробился сквозь звон в ушах, как луч света, который прорезает тьму. Очки открыл глаза, но его взгляд был расфокусированным, как у человека, который смотрит сквозь тебя, не видя тебя. Кровь стекала из его левого уха — тонкая струйка, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы.

— Контузия, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется после долгой войны. — Лежи, не двигайся. Пройдёт.

Очки попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хрип, который был похож на звук, который издаёт старый двигатель, который глохнет на морозе. Романов положил руку ему на плечо, и его пальцы были твёрдыми, но осторожными.

— Молчи, — сказал он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Ты оглушён. Твои уши работают, но они не слышат. Не двигайся. Дай им время.

Повернулся к остальным, и его голос стал командным, как приказ, который не обсуждается:

— Всем — затихнуть. Ждать. Не светиться. Не дышать громко. Дрон может быть рядом.

Тишина снова стала плотной, как вата, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как Кеды дышит, как Бух записывает что-то в блокнот — шорох бумаги, который был почти неслышным, но отчётливым, как шелест листьев на ветру. Дед не кашлял — он подавлял кашель, прижимая ладонь ко рту, и только его дыхание, которое было хриплым, но ровным, нарушало тишину.

Романов сидел рядом с Очков, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Смотрел на него — на его бледное лицо, на кровь, которая стекала по шее, на его глаза, которые были полузакрыты, как у человека, который борется с сознанием. Пальцы его сжали плечо Очков, и он чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как пульс замедляется, как он постепенно возвращается к жизни.

Звон в ушах начал стихать, превращаясь в тихий, постоянный гул, который был похож на шум моря в раковине. Романов прислушался к тишине, и в этой тишине не было ничего, кроме их дыхания и капель воды, которые падали с брезента, и он знал, что они выжили.

Но Очки был ранен. Контузия — это не пуля, но это тоже рана, которая может убить, если не дать ей время зажить. Знал это по себе — по своему опыту, по своему телу, которое помнило все взрывы, которые оно пережило. И знал, что Очки вернётся. Должен был вернуться.

— Всё, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Мы живы. Мы — земля. Мы — невидимы. Мы будем ждать.

Смотрел на темноту, на глину, которая была их домом, и знал, что это — только начало. Но они выжили. И они будут выживать.

Глава 42. КОНТУЗИЯ

Темнота в блиндаже стала плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружала их со всех сторон, как могильный саван, не пропускающий ни света, ни звука, только запах кордита и пыли, который оседал на языке горьким, металлическим привкусом. Звон в ушах Очков был единственным, что существовало в этом мире, — высокий, пронзительный тон, который не исчезал, не становился тише, а просто был, как шум моря в раковине, который заполняет всё пространство, не оставляя места для других звуков. Глаза его были открыты, но он не видел ничего — только черноту, в которой не было ни проблеска, ни ориентира, только пустота, которая давила на зрачки, как бетонная плита. Пальцы его лежали неподвижно, как у мёртвого,