Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

— Будет. Он сильный. Он — наш глаз. Он не может умереть.

Слова повисли в воздухе, осели на глиняных стенах, смешались с запахом чая и пыли. Кеды замолчал, и его дыхание стало ровнее, как у человека, который услышал то, что хотел услышать.

Бух сидел в своей нише, и его пальцы сжимали блокнот, и он не писал, а просто сидел, глядя в темноту, и в его взгляде была та же уверенность, что и у Романова. Дед кашлянул тихо, почти беззвучно, и затих.

Тишина снова стала плотной, как вата, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента — кап, кап, кап, — как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.

Романов сидел неподвижно, держа руку Очков, и чувствовал, как его пульс становится ровнее, как его дыхание становится глубже, как его тело возвращается к жизни. Смотрел на темноту, на глину, которая была их домом, и знал, что они выживут. Они выживут, потому что у них есть друг друга, и потому что они не бросят тех, кто ранен.

Пальцы сжали руку Очков, и он прошептал в темноту:

— Ты слышишь меня? Ты не один. Мы — здесь. Мы — твоя земля.

Глава 43. ЦАРАПИНА

Серый свет, пробивавшийся сквозь щели в брезенте после обстрела, падал на глиняные стены блиндажа бледными, призрачными полосами, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждый комок глины, каждая пылинка казалась выпуклой, осязаемой, как старая карта, на которой были нанесены все раны этого мира. Запах кордита и пыли всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом сырой глины и пота, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке горьким, металлическим привкусом, как старая кровь, которая не уходит даже после дождя. Влажность оседала на стенах, и капли воды падали с брезента с ровным интервалом — кап, кап, кап, — создавая звуковой фон, который был единственным, кроме дыхания пяти человек, сидевших в темноте, как тени, которые не знают, куда исчезнуть.

Романов сидел на перевёрнутом ящике, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Пальцы его сжимали край ящика, и доска была холодной, с занозами, которые впивались в кожу, оставляя белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму после взрыва. Пот стекал по спине, смешиваясь с грязью, и форма прилипала к коже, как вторая кожа, холодная и влажная, и в этом влажном холоде было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что он жив.

Правая рука, лежавшая на колене, начала пульсировать — тупая, ноющая боль, которая разливалась от локтя к запястью, как застоявшаяся вода, и Романов опустил глаза, увидев тонкую красную полосу, которая шла от кисти к локтю, оставляя за собой тёмные капли крови, которые уже начали застывать на коже, превращаясь в чёрные, почти незаметные точки. Царапина — глубокая, с рваными краями, оставленная осколком бетона или гвоздём, который торчал из бруствера, — была длиной с палец, и из неё сочилась кровь, горячая, яркая, которая светилась бы в тепловизоре, как маяк, если бы она была видна с неба.

Кеды, сидевший в своей нише, подался вперёд, и его пальцы, дрожащие, с длинными ногтями, потянулись к Романову, и в его глазах мелькнула тревога, смешанная с желанием помочь.

— Степаныч, — сказал Кеды, и голос его был тихим, с ноткой беспокойства. — Дай я перевяжу. У меня есть бинт в аптечке.

Романов поднял голову, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась новая нота — предупреждение, как у человека, который знает цену каждому действию. Пальцы его сжали край ящика, и доска скрипнула под его весом, когда он покачал головой.

— Не надо, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Не светиться. Кровь — горячая. Бинт промокнет — станет виден в тепловизор.

Кеды замер, и его пальцы повисли в воздухе, как ветки, которые не знают, куда упасть. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, которая смешивалась с грязью, и он смотрел на кровь, которая сочилась из раны, как на врага, который невидим, но смертелен.

— Но она же кровоточит, — сказал Кеды, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которое он пытался скрыть. — Без бинта она не остановится.

Романов покачал головой, и его пальцы разжались, отпуская край ящика. Рука его опустилась к земле, и он коснулся глины — она была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу. Пальцы сжали глину, и она была сырой, липкой, как жир, и он набрал её в ладонь, чувствуя, как холод проступает сквозь кожу, как она прилипает к пальцам, оставляя на них тёмные, влажные следы.

— Смотрите, — сказал Романов, и голос его стал командным, как приказ, который не обсуждается. — Любое кровотечение — это факел. Если вы ранены — прижмите рану к земле. Засыпьте глиной. Остановите кровь. Иначе дрон увидит вас.

Повернул руку, и глина прилипла к ране, закрывая её, как пластырь, и холод проник в кожу, в мышцы, в самую глубину раны, останавливая кровь, которая начинала сворачиваться, превращаясь в тёмную, почти чёрную корку. Прижал рану к земле, и глина впитала влагу, как губка, и боль стала тупее, превращаясь из острой в тянущую, почти незаметную.

Кеды смотрел на него, и его глаза были широко открыты, как у человека, который впервые видит, что кровь можно остановить не бинтом, а землёй, и в его взгляде мелькнуло понимание, которое было ярче, чем свет фонаря, который давно погас.

— Понял, — сказал Кеды, и голос его был ровным, без дрожи, как у человека, который запомнил урок. — Кровь — факел. Глина — маскировка.

Бух, сидевший в своей нише, поднял голову, и стёкла его очков блеснули в сером свете, когда он посмотрел на Романова. Пальцы его сжали блокнот, и он уже записывал что-то — не цифры, а слова, которые были важнее патронов и воды.

— А если артерия? — спросил Бух, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который уточняет данные, но в нём чувствовалась тревога, которую он