Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

и пахло сырой глиной и потом, который выступал на лбу у каждого. Кеды сидел в своей нише, и его пальцы дрожали, когда он сжимал автомат, и лицо его было бледным, с испариной, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы.

— Они нас видят? — спросил Кеды, и голос его был тихим, с ноткой страха, который он пытался скрыть, но не мог.

Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась новая нота — спокойствие, которое приходит с опытом, когда ты понимаешь, что паника — это единственное, что может убить тебя быстрее пули.

— Нет, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Они видят квадрат. Они стреляют по координатам. Если мы не светимся — они нас не найдут.

Кеды сглотнул, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень. Пальцы его ослабили хватку, и он выдохнул — медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своего страха.

Дед сидел в своей нише, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, как выстрел. Подавил его, прижимая ладонь ко рту, и его выцветшие глаза смотрели в темноту, как у человека, который видел это сотни раз.

— В Чечне это было каждый день, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. — Привыкаешь. Но не перестаёшь бояться.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень понимания. Знал, что Дед был прав — страх не исчезает, он просто становится частью тебя, как шрамы на руках или боль в колене.

— Бойся, — сказал Романов, и голос его стал твёрже, как сталь, которая не гнётся. — Но не паникуй. Паника — это смерть.

Свист стих, и тишина снова стала плотной, как вата, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Романов сидел в темноте, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Смотрел на своих людей — на Кеды, который сжимал автомат, на Буха, который записывал в блокнот, на Деда, который кашлял в темноте, на Очков, который смотрел на вход, — и знал, что они выжили.

Снаружи был слышен далёкий свист, который удалялся, становился слабее, пока не исчез совсем. Романов поднялся, и ящик скрипнул под его весом, и он шагнул к выходу, чувствуя, как серый свет ударяет в лицо, как запах гари и селитры смешивается с запахом глины и пота. Смотрел на воронки, которые дымились в ста метрах от них, на чёрную землю, которая была вывернута наружу, как рана, которая не заживает. Значит, они были близко. Дрон видел что-то — может, движение, может, тепловую сигнатуру, которая была слишком яркой. Но они не светились. Они были частью земли, и земля защитила их.

Вернулся в блиндаж, и его голос был ровным, как дыхание:

— Всё. Пронесло. Но это — только начало. Они будут искать нас. Мы будем прятаться. Мы будем ждать. Мы будем жить.

Кеды кивнул, и в его глазах была уверенность, которой не было раньше. Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке. Дед закрыл глаза, и его дыхание стало ровным. Очки смотрел на вход, и его бинокль был готов.

Романов сел на ящик, чувствуя, как глина прилипает к его форме, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью. Смотрел на серое небо, которое виднелось сквозь щель в брезенте, и знал, что это — только начало.

ЧАСТЬ 5

Глава 41. ВЗРЫВ

Свист вернулся через минуту — не нарастающий, как в первый раз, а резкий, пронзительный, который резал воздух, как лезвие, и в его звуке было что-то новое, что-то более острое, более близкое, как будто снаряд уже летел прямо на них. Земля под ногами задрожала раньше, чем Романов успел крикнуть, и гул взрыва накрыл блиндаж, как бетонная плита, которая падает сверху, и звук был таким громким, что перестал быть звуком и стал чем-то другим — волной, которая проходит сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя за собой только вибрацию и пустоту.

Взрывная волна ударила в стены блиндажа, как гигантский кулак, и глина осыпалась с потолка, с шуршанием падая на головы, на плечи, на руки, оставляя на коже липкий, холодный след. Доски, которые держали брезент, скрипнули, и одна из них сломалась, и кусок брезента упал вниз, закрывая проход, как занавес, который опускается в конце спектакля. Фонарь, который стоял в центре, погас мгновенно — его стекло разбилось, и осколки разлетелись по полу, и только искра, которая мелькнула в воздухе, напомнила о том, что свет существовал. Темнота наступила абсолютная, как в могиле, как в земле, которая сомкнулась над ними, и запах кордита и пыли заполнил всё пространство — резкий, удушающий, который оседал в лёгких, как песок, и оставлял на языке металлический привкус, как от старой крови.

Звон в ушах. Был таким громким, что казалось, заполняет череп, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля, и в этом звоне не было ничего, кроме высокого, пронзительного тона, который не исчезал, не становился тише, а просто существовал, как часть нового мира. Романов не слышал ничего другого — только этот звон, который был единственным звуком, кроме собственного дыхания, которое вырывалось из груди с хрипом, как у зверя, который пытается вздохнуть после долгого бега.

Пыль оседала на лице, на руках, на форме, и она была тёплой, как пепел, который остывает, превращаясь в серую, безжизненную массу. Пальцы сжали глину, и она была влажной, с вкраплениями мелких камней, и он ощупал себя — грудь, живот, руки, ноги. Всё было на месте. Никакой крови, никакой боли, только звон в ушах и запах кордита, который смешивался с запахом сырой глины, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь.

— Всем — провериться! — крикнул Романов, и его собственный голос прозвучал глухо, приглушённо, как будто он говорил через толстый слой ваты. Слова доносились до него с задержкой, как эхо, которое возвращается из глубины пещеры, и он не знал, услышали ли его другие.

Тишина. Только звон в ушах, который казался оглушительным в этой пустоте. Потом