Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

— Скажи нам, — сказал Романов, и голос его стал твёрже, как сталь, которая не гнётся, — когда останется тридцать патронов. Мы тогда решим, что делать.

Бух поднял голову, и стёкла его очков блеснули в свете фонаря. Взгляд его был сосредоточенным, как у человека, который принял задачу.

— Тридцать патронов, — повторил он, и голос его был ровным, как у диктора, который зачитывает отчёт. — Я скажу вам, когда останется тридцать. Это — наш рубеж. За ним — пустота.

Кеды сидел в своей нише, и его пальцы сжимали кружку, и лицо его было бледным, но в глазах появилась уверенность, которой не было раньше.

— Бух, — сказал он, и голос его был тихим, но ровным, — ты считаешь всё. Даже время. Ты — наш календарь.

Бух покачал головой, и в его взгляде мелькнула тень усмешки — невесёлой, но человеческой.

— Я не считаю время, — сказал он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Я считаю ресурсы. Время — это то, что остаётся, когда ресурсы заканчиваются.

Закрыл блокнот, и бумага зашелестела, как сухие листья, и его пальцы обвели обложку, как будто он прощался с ней. Положил блокнот в вещмешок, и ручка звякнула о металлическую пряжку, издав глухой звук, как удар камня о камень.

Романов поднялся, и ящик скрипнул под его весом. Смотрел на своих людей — на Буха, который убрал блокнот, на Кеды, который сжимал кружку, на Деда, который дремал в своей нише, на Очков, который смотрел в темноту, — и знал, что они были частью этого учёта, частью этих цифр, которые держали их в реальности, когда всё остальное пыталось утянуть их в хаос.

— Мы выживем, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Потому что у нас есть Бух. У нас есть цифры. И мы знаем, сколько у нас времени.

Смотрел на серое небо, которое виднелось сквозь щель в брезенте, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало. Но они были готовы. Они знали свои цифры. И это давало им силу.

Глава 38. ОЧКИ ВГЛЯДЫВАЕТСЯ

Бруствер из глины и бетонных обломков возвышался над траншеей на полтора метра, и его край был неровным, с вкраплениями битого кирпича и ржавых гвоздей, которые торчали из земли, как зубы старого зверя. Серый свет, пробивавшийся сквозь облака, ложился на глину бледными, призрачными полосами, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждый камень, каждая травинка казалась резкой, выпуклой, как на старой фотографии, где всё застыло в ожидании. Запах сырой глины смешивался с запахом гари и пороха, который доносился с поля, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая кровь, которая въелась в землю и не уходит даже после дождей. Ветер был слабым, но холодным, и он касался лица, оставляя на коже ощущение влажного холода, как от прикосновения мокрой ткани, которая прилипает к телу и не высыхает.

Очки лежал на бруствере, вжавшись в глину, и его тело было неподвижным, как часть земли, как серое пятно на сером фоне, которое не отличалось от окружающего ландшафта. Термопончо, серебристое и почти невесомое, лежало на его спине, отражая тепловое излучение тела, прижимая его к земле, делая его невидимым для тепловизоров, которые могли кружить над ними в любой момент. Пальцы его, длинные, с тонкими фалангами, сжимали бинокль — старый, с потёртой кожей и выцветшими ремнями, которые держались на честном слове, — и на костяшках выступили белые пятна от напряжения, которое не ослабевало даже в минуты кажущегося покоя. Оптика была направлена вперёд, на лесополосу, которая тянулась на горизонте чёрной, обугленной полосой, и в её изгибах угадывались контуры старых траншей и воронок, которые остались от прошлых обстрелов.

Глаза его, даже сквозь стёкла очков, были острыми, как лезвие, и они не моргали, когда он вглядывался в серую даль, пытаясь различить каждое движение, каждый оттенок, который мог выдать присутствие врага. Считал секунды, как считал их всегда, когда был на посту, — одна, две, три, — и время тянулось медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень. Ветер стихал, и тишина становилась плотнее, как вата, которая заполняет уши, и в этой тишине слышно было только, как собственное сердце бьётся ровно, как пульс отдаётся в висках, как дыхание становится поверхностным, чтобы не давать пара, который мог бы выдать его позицию.

Лесополоса была пустой. Чёрные стволы деревьев, обгоревшие и голые, торчали из земли, как пальцы, и между ними виднелись просветы, в которых угадывались тени, которые не были живыми. Очки смотрел на эти просветы, и его глаза скользили по каждому из них, как по страницам книги, которую нужно прочитать до конца, чтобы понять, что в ней написано.

И вдруг — движение. Слабое, почти незаметное, как тень, которая скользит по земле, но оно было слишком ровным, слишком механическим, чтобы быть случайным. Два силуэта, которые двигались вдоль оврага, который тянулся вдоль лесополосы, и их движения были осторожными, с паузами, как у людей, которые знают, что их могут увидеть. Очки замер, и его пальцы сжали бинокль так, что костяшки побелели, а в груди сердце на мгновение остановилось, чтобы забиться чаще.

— Степаныч, — шепнул Очки, и голос его был тихим, почти беззвучным, как дыхание, которое вырывается сквозь зубы. — Там, за лесополосой, движение. Два человека. Идут вдоль оврага.

Романов поднялся из траншеи, и его движение было бесшумным, как у кошки, которая ступает на мягкие лапы. Приблизился к брустверу, и его тело вжалось в глину рядом с Очками, и он почувствовал, как холод земли проступает сквозь ткань формы, как глина прилипает к рукам, как дыхание становится ровным, чтобы не выдать себя. Рука его потянулась к тепловизору, который лежал рядом — небольшому, серому прибору с чёрным объективом, который поблёскивал в сером свете, как глаз ночного зверя.

Поднёс тепловизор к глазам, и мир исчез. Вместо серого неба и чёрных стволов деревьев — чёрное пространство, в котором двигались белые пятна, как призраки, которые не знают, что их видят. Два силуэта, яркие, как пламя, которые переливались при каждом движении, — человеческие фигуры, которые двигались медленно, с остановками, как будто они сканировали пространство, прислушивались к звукам, искали угрозу.

— Враг, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась та же сосредоточенность, что и у Очков. — Они