Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Дед уже снял свои берцы, и его ноги были такими же бледными, как у Кеды, но на них было больше шрамов и трещин — старых, заживших, которые были как карта, на которой были нанесены все его войны. Массировал свои ступни с той же сосредоточенностью, с какой чистил автомат, и его движения были медленными, но точными, как у человека, который делал это сотни раз.

— У меня колени болят двадцать лет, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с кашлем, который он подавил. — Но я хожу. Потому что я их массирую. Каждый день.

Романов подошёл к буржуйке, которая стояла в углу, прикрытая брезентом, чтобы её тепловая сигнатура не выдала их позицию. Печка была небольшой, с ржавым корпусом и дымоходом, который уходил в стену и выходил наружу сквозь землю, приглушая тепло и дым. Достал из мешка сухие портянки — хлопковые, с грубым плетением, которые пахли сухим деревом и чистотой. Положил их на буржуйку, и они начали нагреваться, отдавая тепло, которое проходило через ткань, как электричество.

— Сушите портянки на буржуйке, — сказал он, и голос его стал командным, как приказ. — Но только в глубоких нишах, где тепло не выходит наружу. Если засветитесь — дрон увидит вас за сотни метров. Тепло — это смерть.

Бух уже сушил свои носки, повесив их на жердь, которая была вбита в глину, и они пахли влажной тканью и потом, который испарялся, оставляя на воздухе резкий запах. Записывал что-то в блокнот, и его пальцы двигались ровно, как по линейке.

— Носки — по две пары на человека, — сказал Бух, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт. — Портянки — по две пары. Сушить — каждый день. Запас — на неделю.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения. Бух был их счётчиком, их порядком, который держал их в рамках, когда хаос пытался сожрать их.

Кеды массировал свои ноги, и его лицо было сосредоточенным, с гримасой боли, которая постепенно проходила. Пальцы его двигались по ступне, разминая мышцы, и кожа начала розоветь, возвращая себе цвет. Запах прелой кожи стал слабее, смешиваясь с запахом чистых портянок, которые Романов снял с буржуйки.

— Хорошо, — сказал Романов, протягивая Кеды сухие портянки. — Надевай. И не забывай массировать. Каждый день.

Кеды взял портянки — они были тёплыми, с запахом сухого дерева, который был почти забытым, как запах дома. Обмотал их вокруг ног, чувствуя, как тепло проникает в кожу, как мышцы расслабляются, отпуская напряжение. Пальцы его двигались увереннее, и он завязал их, поднял глаза на Романова.

— Спасибо, Степаныч, — сказал он, и голос его был ровным, без дрожи.

Романов покачал головой, и в его взгляде мелькнула тень усмешки — невесёлой, но человеческой.

— Не за что, — сказал он. — Просто делай это. Каждый день.

Смотрел на своих людей, которые снимали и сушили портянки, и знал, что это — часть войны, которая была не менее важной, чем стрельба. Война состояла из таких мелочей — смены носков, массажа, сушки, — которые держали их живыми, когда пули и дроны пытались их убить.

Подошёл к своей нише, сел на доски, и его пальцы начали расшнуровывать берцы. Шнурки были влажными, и он потянул их с усилием, пока они не ослабли. Снял берцы, и его ноги были такими же влажными, как у других, с мозолями на пятках, которые болели при каждом шаге. Начал массировать их — медленно, с усилием, чувствуя, как боль в колене затихает, уступая место усталости.

Смотрел на буржуйку, на портянки, которые сушились, и знал, что завтра он снова будет менять их, и послезавтра, и каждый день, пока небо не перестанет жужжать.

Глава 36. ДЕДОВЫ БАЙКИ

Вечер опускался на блиндаж серой, влажной мглой, которая просачивалась сквозь щели в брезенте, оставляя на стенах и лицах бледные, призрачные пятна, похожие на тени, которые не знают, куда исчезнуть. Запах сырой глины и оружейной смазки смешивался с запахом сухих портянок, которые висели на жердях, и с запахом дешёвого табака, который кто-то зажёг, чтобы согреть дыхание. Фонарь, зажжённый в центре блиндажа, был тусклым — его свет был приглушён экраном, чтобы не давать тепловой засветки, — и он оставлял на лицах жёлтые пятна, которые дрожали при малейшем движении воздуха, как живые. Влажность оседала на стенах, и капли воды падали с брезента с ровным интервалом — кап, кап, кап, — создавая звуковой фон, который был таким же привычным, как дыхание, как шум крови в собственных ушах.

Романов сидел на перевёрнутом ящике, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс, отдаваясь в икре тупой волной. Пальцы сжимали кружку с остывшим чаем — металл был холодным, с микроскопическими царапинами, которые оставляли следы на коже, и запах чая был слабым, почти незаметным, смешанным с запахом глины и собственного пота. Смотрел на Деда, который сидел в своей нише, опираясь на палку, и в его выцветших глазах, отражавших тусклый свет фонаря, было что-то древнее, как у старого волка, который видел слишком много зим, чтобы бояться холода.

Дед молчал. Его пальцы, кривые, с распухшими суставами, сжимали кружку с чаем, и он пил мелкими глотками, экономя каждую каплю, как экономят воду в пустыне. Кашель разорвал тишину — сухой, с хрипом, который отразился от глиняных стен, затих, как эхо, и он подавил его, прижимая ладонь ко рту. Потом поднял голову, и его взгляд стал отстранённым, как у человека, который смотрит не на стены блиндажа, а на что-то далёкое, что осталось за двадцать лет и две войны.

— В Чечне я сидел в окопе три недели, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. — Обстрелы каждый день. «Грады» — как дождь. Только дождь — из железа.

Слова повисли в воздухе, осели на глиняных стенах, смешались с запахом табака и сырости. Кеды, сидевший в своей нише, поднял голову, и его глаза, широко открытые, впились в лицо Деда. Бух перестал писать, и его рука замерла над страницей блокнота. Очки не шевелился, но его взгляд, даже сквозь стёкла, был прикован к старику.

Романов смотрел на Деда, и в груди шевельнулось что-то — не жалость, а холодное уважение, которое приходит с пониманием того, что перед ним сидит