Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

Закончил есть, чувствуя, как холодная еда опускается в желудок, как она наполняет его тяжестью, но не теплом, как она становится частью его тела, как топливо, которое будет поддерживать его в этом аду. Убрал пустую банку в мусорный пакет, который Бух аккуратно сложил у входа, и закрыл ИРП.

Поднялся, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью. Смотрел на своих людей, которые ели холодную еду в полумраке, и знал, что они готовы.

Кеды доел свою порцию, и его лицо было спокойным, без гримасы. Посмотрел на Романова, и в его глазах была уверенность, которой не было раньше.

— Спасибо, Степаныч, — сказал он, и голос его был ровным.

Романов покачал головой, и в его взгляде мелькнула тень усмешки — невесёлой, но человеческой.

— Спасибо не говорят, — сказал он. — Говорят «держись». Запомни это.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, и он повторил:

— Держись.

Романов вышел из блиндажа, и серый свет ударил в лицо, ослепительный после полумрака. Ветер коснулся его лица, принося с собой запах гари и сырой земли, смешанный с запахом пороха, который доносился с поля. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало.

Они были готовы. Они ели. Они жили. И они будут выживать.

Глава 35. СМЕНА ПОРТЯНОК

Серый полумрак блиндажа стал привычным, как дыхание, и запах сырой глины и оружейной смазки уже не вызывал отвращения, а просто существовал, как часть этого подземного мира, в котором не было места для свежего воздуха и солнечного света. Влажность оседала на стенах, превращая их в скользкие, холодные поверхности, и капли воды падали с брезента с ровным интервалом — кап, кап, кап, — создавая звуковой фон, который был единственным, кроме дыхания людей, сидевших в нишах. Запах пота смешивался с запахом сырой ткани, которая уже не успевала высыхать, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь, которая въелась в каждую складку формы.

Романов сидел на перевёрнутом ящике, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс, отдаваясь в икре тупой волной. Смотрел на своих людей, которые сидели в нишах, сжимая в руках порции еды или просто отдыхая, и знал, что пришло время для того, о чём они ещё не думали, но что могло убить их тише пули.

— Внимание, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Снимаем берцы. Все.

Кеды поднял голову, и в его глазах мелькнула растерянность. Пальцы его, сжимавшие ложку, замерли на полпути ко рту.

— Зачем? — спросил он, и голос его был тихим, с ноткой непонимания.

Романов поднялся, и ящик скрипнул под его весом. Шагнул к Кеды, и его берцы стукнули о глину, оставляя глубокие следы, которые сразу начали заполняться водой.

— Затем, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Траншейная стопа — грибок, трещины, обморожения. Если не менять портянки и носки — ноги сгниют. Ты хочешь сгнить заживо в этой глине?

Кеды сглотнул, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень. Пальцы его опустили ложку, и он начал расшнуровывать берцы — медленно, неуклюже, как будто делал это в первый раз. Шнурки были влажными, скользкими, и они не поддавались, и он дёргал их с усилием, пока они не ослабли.

Бух уже снимал свои берцы, и его движения были точными, как у человека, который знает цену каждой секунды. Снял их, поставил рядом, и его носки были влажными, с тёмными пятнами, которые расплывались по ткани, как чернила на мокрой бумаге. Запах прелой кожи ударил в нос, смешиваясь с запахом глины и пота, и этот запах был резким, почти удушающим.

Дед сидел в своей нише, опираясь на палку, и его пальцы, кривые, с распухшими суставами, уже расшнуровывали берцы с той же сосредоточенностью, с какой он чистил автомат. Кашель разорвал тишину, но он подавил его, прижимая ладонь ко рту, и продолжал своё дело.

Очки снял берцы бесшумно, как тень, и его носки были почти сухими, потому что он не двигался, не потел, как остальные. Положил их рядом с собой, и его пальцы, длинные, с тонкими фалангами, уже начали массировать ступни, как будто он делал это каждый день, дважды в день, как привычку, которая стала частью его жизни.

Кеды снял берцы, и его ноги показались на свет — белые, влажные, как тесто, с бледной, морщинистой кожей, которая была похожа на бумагу, долго лежавшую в воде. Пальцы ног были красными, с тёмными пятнами, и на пятках виднелись трещины — тонкие, как волосы, но уже глубокие, которые начинали шелушиться. Запах прелой кожи стал сильнее, и Кеды поморщился, когда увидел свои ноги.

— Степаныч, — сказал он, и голос его был тихим, с ноткой ужаса. — У меня уже болят. Они как чужие.

Романов подошёл к нему, и его шаги были тяжёлыми, глина чавкала под его ногами. Опустился на корточки рядом с Кеды, и его лицо оказалось на уровне его ног. Взгляд его был холодным, но не жестоким, и в нём чувствовалась усталость, которая приходит с опытом.

— Потому что ты не сушил, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Теперь — массируй, суши, меняй. Каждый день. Это — твои ноги. Без них ты — не солдат, ты — обуза.

Показал, как это делать. Пальцы его, с въевшейся грязью под ногтями, взяли ступню Кеды, и он начал массировать её — медленно, с усилием, надавливая на мышцы, которые были напряжены, как струны. Кеды зашипел от боли, но Романов не остановился.

— Боль — это хорошо, — сказал он. — Боль — значит, кровь идёт. Если больно — значит, ты ещё жив.

Кеды сжал зубы, но не отстранился. Пальцы его сжали край досок, на которых он сидел, и костяшки побелели от напряжения, когда Романов массировал его ступню, разминая мышцы, которые уже начали затекать от долгой неподвижности.

— Теперь ты, — сказал Романов, отпуская его ногу. — Делай так каждый день. Утром и вечером. Если пропустишь — ноги начнут гнить. Ты не сможешь ходить. А если ты не