Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

стреляет, не жужжит, не взрывается, но который медленно убивает их, заставляя их слушать самих себя. И знал, что завтра тишина закончится, что небо снова наполнится гулом, и они снова будут падать, прятаться, бороться. Но сегодня, в этой тишине, он был жив. Слышал своё сердце. Слышал свою жизнь.

Считал удары. Один, два, три.

Глава 40. ПЕРВЫЙ СВИСТ

Утро вползло в траншею серым, влажным светом, который пробивался сквозь облака, как молоко, разлитое по небу, и падал на глину бледными, призрачными полосами. Запах сырой земли смешивался с запахом гари и пороха, который не уходил даже после ночи, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь, которая въелась в каждую складку формы, в каждую пору кожи. Ветер стих, и тишина стала плотной, вязкой, как глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с брезента, как где-то далеко гудит артиллерия, превращая тишину в зыбкую, нестабильную субстанцию, которая может лопнуть в любой момент, как перетянутая струна.

Романов поднялся из блиндажа, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, разливаясь от сустава к икре, как застоявшаяся вода. Потянулся, и позвоночник хрустнул, отдаваясь в плечах тупой болью, которая была такой же привычной, как запах пота и оружейной смазки. Глаза привыкли к серому свету после полумрака блиндажа, и он прищурился, когда ветер коснулся его лица, принося с собой запах свежей гари, который был сильнее, чем обычно, и в нём чувствовалась новая нота — резкая, химическая, как кислота, которая щипала в ноздрях и оседала на языке металлическим привкусом.

Сделал шаг к брустверу, чувствуя, как глина чавкает под его весом, оставляя глубокий след, который сразу начал заполняться водой. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и в этой тишине было что-то неправильное — слишком плотное, слишком тяжёлое, как перед грозой, когда воздух становится густым, как кисель, и ты знаешь, что через секунду всё изменится.

И тогда он услышал его.

Сначала — слабый, едва различимый звук, который пробивался сквозь тишину, как игла, которая протыкает ткань. Был высоким, пронзительным, как свист, который вырывается из горла, и нарастал, становясь всё громче, всё ближе, как будто кто-то резал воздух ножом, оставляя за собой рану, которая не заживает. Романов замер, и его тело напряглось, как струна, и в груди сердце остановилось на мгновение, чтобы забиться чаще, и его голос разорвал тишину, как выстрел:

— Ложись!

Рухнул на землю, и глина ударила в лицо, в руки, в грудь, как мокрая простыня, которая накрывает тело, оставляя на коже липкий, холодный след. Чувствовал, как камни впиваются в бёдра, как грязь прилипает к щекам, как запах гари смешивается с запахом собственного страха, который был резким, как кислота. Пальцы сжали глину, и она была сырой, липкой, как жир, и он прижался к ней всем телом, пытаясь стать её частью, серым пятном на серой земле, которое не отличается от окружающего ландшафта.

Свист нарастал. Заполнял всё пространство, проникал в уши, в череп, в каждую клетку тела, как электрический ток, который проходит через позвоночник, заставляя зубы стискиваться до скрежета. Романов задержал дыхание, чувствуя, как земля под ним начинает дрожать, как вибрация проходит сквозь глину, сквозь его тело, как волна, которая катится по земле, и в этой вибрации было что-то первобытное, как удар гигантского молота, который бьёт по наковальне, и звук был таким громким, что казалось, он разрывает барабанные перепонки.

Взрыв. Глухой, утробный, который прокатился по земле, как раскат грома, и воздух наполнился запахом селитры и палёной земли — резким, удушающим, который оседал на языке, как пепел, и оставлял во рту горечь, которую не смыть. Земля дрогнула под ним, и глина взметнулась вверх, как фонтан, и комья грязи упали на его спину, на его голову, на его руки, оставляя на коже тёплые, влажные следы. Запах палёного пороха смешивался с запахом гари, и этот коктейль был таким густым, что казалось, он заполняет лёгкие, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля.

Романов поднял голову, и глина прилипла к его лицу, к его волосам, к его форме, и он увидел, как Кеды лежит рядом, прижавшись к земле, его лицо было бледным, с испариной на лбу, с глазами, широко открытыми, как у человека, который впервые слышит свист снаряда и понимает, что смерть может прийти в любую секунду. Пальцы его сжимали автомат так сильно, что костяшки побелели, и он не двигался, как будто боялся, что любое движение может стать последним.

— Это артиллерия, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась та же сосредоточенность, что и у Очков на посту. — Корректировка. Дрон увидел нас.

Слова вырвались из его рта, как команда, и он почувствовал, как земля снова дрожит, как свист возвращается — более далёкий, но всё ещё пронзительный, который резал воздух, как лезвие, и его голос снова разорвал тишину:

— В блиндаж! Быстро!

Поднялся, чувствуя, как глина прилипает к его рукам, как боль в левом колене отдаётся острой волной, когда он рванул к входу в блиндаж. Кеды был рядом, его лицо было бледным, но он двигался быстро, как человек, который учился падать и вставать, и его пальцы сжимали автомат, и он не отставал от Романова. Бух уже был у входа, его блокнот был в руках, и он нырнул в темноту, как рыба, которая уходит в глубину. Дед спускался медленно, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, но он не останавливался, потому что знал цену каждой секунды. Очки спрыгнул с бруствера, и его бинокль был у груди, и он был последним, кто нырнул в блиндаж, как тень, которая исчезает в темноте.

Свист повторился. Три раза — нарастающих, пронзительных, которые резали уши, как нож, и каждый раз земля вздрагивала, и глина взлетала вверх, оставляя за собой воронки, которые дымились, как раны, которые не заживают. Но взрывы были дальше — на сотни метров от них, как будто артиллерия стреляла наугад, по квадрату, который был слишком большим, чтобы найти их маленькое укрытие. Романов сидел в блиндаже, чувствуя, как вибрация проходит сквозь землю, как она передаётся через стены, через доски, через тело, как она становится частью его, как пульс, который бьётся в такт с ударами снарядов.

В блиндаже было темно, как в могиле,