Контрактник 1. Зона отчуждения - Александр Степанович Григорьев

— Вторая волна! В сеть! Держите тросы!

Тросы дёрнулись, сеть взметнулась вверх, натягиваясь над головами, готовая принять удар, и сквозь трос, сквозь пальцы, сквозь тело проходила её вибрация, как электрический ток, и взгляд был устремлён на небо, где три точки росли, превращаясь в силуэты дронов, нёсших смерть.

Первый дрон ударил в сеть, и вспышка взорвалась над ними, ослепительная, и запах палёного пластика ударил в нос, и звон меди пронёсся над траншеей. Второй — нырнул влево, пытаясь обойти сеть, но Кеды дёрнул трос, и сеть сместилась, встречая его, и вторая вспышка взорвалась, ярче первой. Третий — пошёл прямо, как будто его оператор понял, что сеть не пробить, и рванул вверх, пытаясь перелететь через неё, но сеть была слишком высокой, и он зацепился пропеллерами, и третья вспышка взорвалась над ними, оставляя за собой только гул, медленно затихавший, превращавшийся в тишину.

Под сетью стоял Романов, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и глаза были устремлены на небо, где больше не было точек, только серость, и знание, что это — временное затишье, что они вернутся, что атака только началась.

— Проверить сеть! — крикнул Романов, голос ровный, как сталь, не гнущаяся. — Докладывать о повреждениях!

Голос Деда донёсся с северного фланга, хриплый, с кашлем:

— Две дыры. Медная нить порвана в одном месте. Третью волну не выдержит.

Кивок, пальцы сжали трос, и сквозь них проходило остывание сети, её дыхание, её ещё держащаяся, но уже не такая крепкая, как раньше, структура. Голос был ровным, когда поворот к своим людям:

— Сеть держится. Но она не выдержит третьей волны. Если они придут снова — мы уходим в блиндаж. Ждём, пока они улетят.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только дыхание пяти человек, и где-то далеко гудел гул артиллерии, и в этом гуле не было угрозы, только фон, напоминавший, что война не заканчивается.

Ждали. И знали, что атака продолжается.

ЧАСТЬ 6

Глава 51. ВТОРОЙ

Визг третьего дрона нарастал быстрее, чем дыхание, быстрее, чем удары сердца, стучавшие в висках, как молот, — звук выше и острее, чем у первых двух, резавший воздух, как бритва, и проходивший сквозь барабанные перепонки, оставляя за собой боль, пульсировавшую в черепе, как заноза. Точка в небе росла с каждой секундой, превращаясь из пятна в силуэт, из силуэта в дрон, мчавшийся прямо на них, и траектория была низкой, почти касающейся земли, — оператор, видимо, понял, что сеть — преграда, которую можно обойти или пробить, и направил машину в то место, где кевлар уже был порван, медная нить разорвана в одном месте, и защита больше не существовала.

Трос в пальцах всё ещё сжимался, но сквозь него уже не проходила вибрация сети — ткань висела клочьями, медная нить болталась, как оборванная струна, не звучащая. Крик вырвался из горла, сухой и резкий, когда рука указала на вход в блиндаж, и голос перекрыл визг дрона:

— В блиндаж! Быстро!

Рывок Кеды вперёд не успел — взрыв раздался прямо у входа в траншею, в десяти метрах, и ослепительно-белая вспышка взорвалась перед глазами, свет такой яркий, что проник сквозь закрытые веки, оставляя белое пятно, медленно таявшее, превращавшееся в серую муть. Земля дрогнула, глина взметнулась вверх фонтаном, и комья грязи и осколки бетона полетели во все стороны, как рой ос, и звук был таким громким, что перестал быть звуком, став волной, прошедшей сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя только звон, заполнивший всё пространство, как вода, заливающая трюм тонущего корабля.

Горячая боль ударила в плечо, как удар молотка, и что-то острое и горячее пронзило кожу, как игла, и кровь потекла по руке, тёплая и липкая, смешиваясь с грязью, прилипшей к форме. Тело согнулось, и колени ударились о глину, и ладони, опёршиеся на землю, ощутили её холод и влагу, когда боль оказалась острой, но не глубокой — царапина, не рана, способная остановить. Пальцы нащупали плечо, коснулись мокрой ткани, и запах крови смешался с запахом кордита и палёного пластика, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь, и тогда пришло понимание — кость цела, осколок прошёл по касательной, и он жив.

Земля под Кеды была неподвижна, и лицо его было вымазано грязью, и глаза открыты, но он не двигался, и глина прилипала к рукам, когда Романов подполз к нему, и боль в левом колене отдавалась глухой волной, и руки коснулись лица Кеды, и дыхание его было частым, но ровным, и он моргнул, и голос его был слабым, но живым:

— Я жив. Я цел. Только упал.

Голова Деда уже была прикрыта, и палка лежала рядом, и он поднял голову, и кашель разорвал тишину, и голос его был хриплым, с придыханием:

— Я цел! Очки?

Тело Очков на бруствере было вжато в глину, бинокль у груди, и голос его был тихим, но ровным:

— Я жив. Дым немного, но я вижу.

Глина прижалась к ране на плече, остановив кровь, как холодный компресс, и боль стала тупее, когда тело поднялось, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и голос был командным, как приказ, не обсуждаемый:

— Всем в блиндаж! Живо!

Кеды поднялся, пальцы сжали автомат, и он рванул к входу, и ноги уже не дрожали, когда он нырнул в темноту. Дед поднялся медленно, опираясь на палку, и кашель разорвал тишину, когда он шагнул вниз, исчезая в блиндаже. Очки соскользнул с бруствера, тело бесшумное, как тень, и он нырнул последним, оставляя серый свет, разрезанный на полосы брезентом, закрывшим вход.

Темнота в блиндаже была абсолютной, как в могиле, и запах сырой глины смешивался с запахом пота и крови, который был резким, как кислота, и тело опустилось на землю, и глина давила на спину, холод проступал сквозь ткань формы, и боль в плече становилась тупее, но не исчезала. Рука нащупала рану, влажную, но кровь уже не текла, и понимание, что это — царапина, что он выживет, что они все выжили, легло в груди.

Голос Буха раздался из темноты, ровный, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт:

— Все в блиндаже. Сеть порвана. Третьего не перехватили.

Глина сжалась в пальцах, холодная