Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

Вернувшись, подошел к рукомойнику. Глянул в зеркало – ну и рожа! Глаза красные, мутные, а щетина такая, что скоро превратится в бороду. В Паче мы пару раз в баню ходили, даже время от времени брились. Но все равно – одичали.

– Рассольчику не хотите?

Рассольчика? Где? Хочу-хочу!

Выпив единым махом кружку рассола (огуречного или капустного, не разобрал), посмотрел на кухарку уже осмысленным взглядом. А эта пигалица что тут делает? Ночь же еще? И вроде должно быть воскресенье.

А Нюшка уже протягивает вторую кружку, где рассола поменьше. Выдул и эту. Ух ты, хорошо-то как! Жить буду.

– А ты откуда взялась?

– Как откуда? – вытаращилась Нюшка. – Сами же велели приходить по утрам и топить печку. Я пришла – дверь в дом открыта. Сначала думала, что воры забрались, хотела в участок бежать, потом вашу шапку на крыше увидела, а в сенях сундучок стоит.

Сундучок? А кто его в сени притащил? Я даже не помню, что он у меня с собой был. Нет, был, иначе куда бы я свое барахло складывал? Подождите-ка…

– Где ты шапку увидела?

– Так на крыше, – хихикнула Нюшка.

– Высоко? – хмуро спросил я, задумавшись, кто это мою шапку на крышу закинул? Точно не я. Зачем мне это надо?

– Сняла я ее. Эх, знать бы заранее, что вы пьяным домой вернетесь, я бы вам кислых щичек сварила. Ладно, что у Натальи Никифоровны огурчики есть, вот я рассола и приготовила.

И тут на меня накатило чувство вины. И перед собственной юной кухаркой, перед соседями (наверняка видели!) и перед всем миром. Захотелось совершить подвиг – спасти государя императора, прикрыв его своим телом от пуль террористов. Но лучше, если я вдруг неожиданно оживу.

Вспомнил стихи поэта, который станет моим земляком лет через сто. Как раз описывает состояние человека с похмелья.

В рабочий полдень я проснулся стоя.

Опять матрац попутал со стеной.

Я в одиночку вышел из запоя,

Но – вот те на! – сегодня выходной[38].

Как говорят психологи, чувство вины – обычная вещь, возникающая с похмелья. Теперь ее нужно преодолеть, потому что могут быть нехорошие последствия. Но для этого нужно немножко времени.

– Ань, как ты догадалась и про рассол, и про баню?

– Нешто я дура совсем? – хмыкнула девчонка. – Я, как вошла, сразу решила, что что-то не то. Вы же человек аккуратный, вещи на свои места кладете, а тут все раскидано. И запах от вас такой шел, как от батьки бывает, если он вечером с мужиками выпьет. Рассол с похмелья – первое дело. А потом банька. К тому же, коли вы долго в поездке были, так баня нужна. Но похмеляться я вам не дам, не просите. Можете увольнять.

Ишь, коза! Похмеляться она мне не даст. Вот сейчас возьму да и уволю нафиг. Но нет, это я так. Повезло мне с кухарками, что с Натальей Никифоровной, что с Нюшкой.

Но я и сам не стану опохмеляться. Известно, что опохмелка – верный путь к алкоголизму. Поэтому, прихватив чистое белье, собранное Нюшкой, отправился в баню.

Баня – лучшее средство от многих бед, включая усталость, накопленную за две недели, и похмелье. Кажется, даже осипшее горло приходит в норму.

Париться одному скучновато. Банщика бы сюда. А еще лучше – банщицу. Вспомнилась Наталья Никифоровна, охаживавшая меня веничком. А сейчас, небось, напаривает в баньке нового мужа.

Эх. И за что Литтенбранту такое счастье? А если у него с Натальей ничего не выйдет? Или начнет обижать? Наташка все-таки не чужой человек.

Тьфу ты. Прекращать надо. Что это на меня ревность-то накатила? Вон, пока в Паче сидел, дело делал, никаких посторонних мыслей не было. Даже о Леночке вспоминал редко. Работа, работа. Бумаги.

Вспомнив о бумагах, я едва не подскочил. А где моя папка с протоколами допросов? Куда я ее задевал? В бане ее точно искать бесполезно.

Нет, не вовремя вспомнил. Наспех помыв голову, сполоснувшись, начал собираться. Второпях чуть было не порвал кальсоны и рубаху, но кое-как справился.

Папка обнаружилась там, куда я ее и положил, – на дне походного сундучка. И там же мой револьвер, который так и не понадобился. Забыл спросить у Абрютина – зачем он меня пугал накануне поездки? Впрочем, возможно, что не пугал. Кто знает, как могло обернуться дело?

И про шапку вспомнил. Я же вчера хвастал, что попаду в летящую мишень. Но сначала подкинул свой головной убор, потом принялся искать револьвер. Не нашел. Ну как чувствовал, что стоило убрать оружие подальше.

Фух, от сердца отлегло, когда обнаружил свои записи. Конечно, если бы я их потерял, – не смертельно. Протоколы можно было бы восстановить, но это двойная работа. К тому же – а если бы кто-то все обнаружил?

Но несомненный плюс во всем деле есть. С перепугу из башки вылетели остатки похмелья.

Нюшка, успевшая застелить кровать – вон, даже белье поменяла, хлопотала на кухне.

– Иван Александрович, завтрак пока не готов, чайку попейте. Еще вам письма пришли и посылочки передали. И не с обычной почтой, а с курьером. Курьер важничал, отдавать не хотел. Мол – лично в руки его благородию положено. Но когда я сказала, что вы в командировке, в дальних деревнях, тогда отдал. Я за все расписалась. Пыталась на чай дать, так не взял, обиделся. Наверное, мало дала.

Пытаясь подавить смех, спросил:

– И сколько, если не секрет?

– Полтинник. Курьерам больше гривенника не положено, но раз из Новгорода явился – так можно побольше.

– Анька, он тебе по заднице не дал? – поинтересовался я.

– По заднице не дал, но дурой обозвал, – отозвалась кухарка. Пожав плечами, сказала: – И чего это я дура? Сам он дурак. Был бы умный, полтинник бы заработал.

– Ань, курьер был коллежским регистратором, если не выше, а ты ему словно лакею.

– Да? В следующий раз рубль серебряный дам.

Вот и поговори с такой! Какая-то соплюшка предложила курьеру – чиновнику по особым поручениям – полтинник на чай. Обид теперь море. Ну, пусть с его обидами батюшка разбирается.

Ухватив чашку с чаем и опять дав зарок обзавестись стаканом с подстаканником, пошел к себе.

Письма и посылочки, маленькие, аккуратненькие, были из Новгорода, от родителей. А кто же еще курьера отправит, если не вице-губернатор?

Для начала открыл конверт