Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

закончился. Так что мы уезжаем, и пусть деревня вздохнет с облегчением. Пусть и объели мы местное население, зато всем иным и прочим наука – не желаете кормить постояльцев, ведите себя прилично, законы империи не нарушайте. Поэтому наше присутствие в Паче следует записать в перечень профилактических мероприятий. Жаль, в отчетной графе этого пункта нет, а то бы мы написали.

При возвращении ехали в несколько ином порядке. Впереди сани с Фролом Егорушкиным и канцеляристом Ильей.

Последние три дня Фрол был непривычно серьезен и грустен из-за утраты: прицепил обе свои награды на шинель (а ведь клятвенно обещал по бабам не бегать!), из-за чего снова остался с одной только серебряной медалью за русско-турецкую войну. Копия «аннинской» медали за беспорочную службу, которую он по моему совету заказал у какого-то череповецкого «ювелира», развалилась на мелкие кусочки. Не то сплав мороза не выдержал (хотя не такой уж и сильный, не больше минус двадцати), не то изначально он был некачественным, хрен его знает.

Но в день отъезда Егорушкин повеселел. Понятно – скоро домой, к красоткам своим, заждавшимся. Заодно и мужья нашего Дон Жуана поджидают, поленья готовят. А с медалью он разберется. Сходит к ювелиру, попеняет тому (надеюсь, не чрезмерно?) за плохое качество дубликата медали, закажет новую.

Фрол в день отъезда вообще развернул бурную деятельность. Он даже сена в дорогу запас с избытком – копну поставил и половину розвальней завалил. Дескать, может и пригодится, если не здесь, так в Череповце лошадки схрумкают.

По центру маленького обоза ехали розвальни, на которых Федор Смирнов и младший городовой Савушкин везут раскольницу. Савушкин за возчика, а Смирнов за конвоира. Дарью Ларионову я решил отвезти в окружную тюрьму. А что еще с ней делать? Оставлять убийцу под домашним арестом или подпиской о невыезде? Нет уж, пусть сидит в тюрьме.

На последних санях ехало начальство, а вожжи держал в руках отставной статский советник.

Бедный Михаил Терентьевич поначалу скучал больше всех. У нас хоть какое-то дело нашлось – мне допросы чинить, городовым за подследственными бегать, исправнику руководить, а доктору-то каково? И в Череповец в одиночестве эскулап не хотел возвращаться, хотя предлагали. Бедолага с тоски отправился в местный фельдшерско-акушерский пункт и начал вести прием больных. Чем уж он там лечил, если лекарств никаких нет, даже карболки[35], не знаю, но народ, услышав, что в Паче объявился городской «дохтур», да еще и бесплатный, поперся на прием сразу. Возможно, все лечение заключалось в добрых советах или рецепте на самое ходовое лекарство, типа, «три капли зубровки на стакан перцовки», но кому-то и помогло.

Зато старый армейский лекарь сумел спасти жизнь мальчишке, напоровшемуся животом на зубья деревянной бороны: что-то обрезал, где-то почистил, а потом сшил и распоротые кишки, и живот. И самое главное – сделал все очень быстро и безо всякой анестезии.

– В нашем деле так, – посмеиваясь, объяснял доктор. – Чем быстрее отрежешь да зашьешь, тем меньше раненый мучается. Бывало, что руки и ноги за минуту-две отрезать приходилось. Если дольше – так помрет не от раны, а от скальпеля.

Когда уезжали, мальчишка был еще жив. Федышинский заявил, что если не помер в первые два дня, да ничего не загноилось, так и выживет. Ну, дай-то бог!

В придорожном трактире было решено сделать небольшой привал. Лошадей распрягать не стали, но водички им попить, овса пожевать задали.

Когда мы вошли внутрь, первое, что я уловил – вкуснющий запах горохового супа. И с мясом! Принюхавшись, определил, что это свинина. Гороховый суп со свининой – это же мечта, песня, сказка.

– А ведь когда в Пачу ехали, только постное было, – озадаченно сказал я.

– Так оно всегда так и бывает – в первые два дня пост строго блюдут, потом начинается… – хмыкнул исправник, осторожно подталкивая меня в сторону «господской» половины, куда убежал доктор.

Ну это да, так оно всегда и бывает. С постами, как с диетой. Первые пару дней бдим, соблюдаем, потом уже потихонечку ищем оправданий для послабления. А трактир здесь придорожный, народа много, а ямщикам, извозчикам и тому люду, что они возят, кушать хочется. А в дороге, как уже говорилось, послабления дозволительны. А хочешь пост соблюдать – так, пожалуйста, имеется и постная пища.

– А арестантка наша?

– Иван Александрович, есть кому о ней позаботиться, – успокоил меня Абрютин.

Ну да, я всегда забываю, что имеются такие полезные люди, как подчиненные. И коли Савушкину со Смирновым поручено присматривать, а еще кормить-поить арестантку в пути, то можно не беспокоиться – и присмотрят, и накормят. Не станет бабуся есть скоро́мное и чай пить – так просто кипяточка попьет, сухарики, что невестка дала, погрызет. А то и просто погреется, уже хорошо.

Когда мы прошли в отдельный «кабинет», то не успели скинуть верхнюю одежду, как сразу же появился половой с неизменным: «Чего изволите-с?». В придорожных трактирах меню не настолько разнообразно, чтобы было из чего выбирать. Гороховый суп с мясом да каша.

– Полицейским, что в зале, – по порции супа, по каше с мясом, хлеба корзинку и чай, а счет за них мне отдашь, – распорядился Абрютин. – Нам то же самое. Ступай пока, покорми людей, потом к нам придешь. Да, – остановил он приготовившегося метнуться в зал полового. – Можно городовым по чарке водки налить, но не больше. Понял?

Половой кивнул.

– Скажи-ка, дружище, а яичница у вас есть? – поинтересовался я. Увидев кивок, радостно сказал: – Тогда мне еще яичницу из трех яиц.

Раз уж пошла такая пьянка, то нарушать так уж нарушать. Сто лет яичницы не ел, соскучился.

Половой снова кивнул и умчался исполнять приказ.

– А что, господа, а не заказать ли нам водочки? Один графинчик? – поинтересовался господин доктор, уже успевший пошелестеть рукописной бумажкой, громко именуемой «Винной картой».

Пост, а на столе этакое непотребство, пусть и в бумажном виде? А ведь мы, как представители власти, это безобразие обязаны пресекать.

Исправник вдумчиво почесал не слишком чисто выбритую щеку (одичали мы в последнее время) и посмотрел на меня с огромным интересом. Хм… А почему бы и нет? Имеем право. Устали. Немножко можно. И, хочу заметить, – не я это предложил!

– В принципе, мы в дороге, да я еще и больной… – пожал я плечами.

Федышинский глянул на меня профессионально-недоверчивым взглядом, а исправник спросил:

– А что это с вами?

Пришлось пояснять.

– Так я после всех допросов очень даже больной. Особенно на голову скорбный.

– Бывает, – согласился исправник. Посмотрев на Федышинского, спросил: – Доктор, как военный медик, беретесь