Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Я весь день чего-то ждал — что позовут в контору, что приедет машина из района, что кто-то что-то скажет, — и ничего этого не произошло, и я пришёл домой в седьмом часу и лёг спать.

Так прошла неделя.

За эту неделю я понял простую вещь, которую в первой жизни знал, а тут забыл: после большого разговора всегда бывает тишина, и в этой тишине кажется, что разговора не было.

Аркадия Павловича не сняли.

Его не сняли ни в феврале, ни в марте, ни в апреле, и, насколько я знаю, он проработал у нас ещё три года и ушёл на повышение в район.

Крайнов из райкома приезжал ещё раз, в начале марта.

Он приехал тихо, без объявления, просидел два дня в конторе, разговаривал с людьми — с Зиной, с Лапиным, с Сычёвой, с Митричем — и уехал. Меня он не вызывал.

Никаких выводов по итогам его приезда объявлено не было.

Я его видел один раз, издали, у крыльца, и он на меня посмотрел, узнал и кивнул.

И всё.

В райком меня вызвали в середине апреля.

Вызвали повесткой — бумажка на четверть листа, «явиться к 14.00», без объяснений, — и я двое суток думал, что теперь будет, и ехал сорок километров на попутке, и в кабинет вошёл готовым ко всему.

Крайнов сидел за столом и пил чай.

Он налил мне тоже.

Дальше двадцать минут он спрашивал у меня ерунду. Где учился. Где служил. Кем работал отец. Сколько в бригаде человек. Как зовут мать.

Я отвечал.

Он записывал — не всё, а через раз, и записывал в тот же блокнот, который держал на собрании.

— Вопросы ко мне есть?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

Крайнов закрыл блокнот.

— Тогда один вопрос от меня, — сказал он. — Вы в партию не думали вступать?

Я молчал секунды три.

— Не думал.

— Подумайте. — Он встал и подал руку. — С вашей биографией и с вашей фамилией — рекомендации найдутся. Двух членов партии со стажем и характеристику с места работы.

Он проводил меня до двери.

— Только вы поимейте в виду, — сказал Крайнов уже в дверях. — Рекомендацию даёт человек, который за вас потом отвечает. Своим билетом.

Я ехал обратно на попутке и всю дорогу думал про Ситникова.

А председатель стал со мной здороваться.

До собрания он со мной не здоровался — не из вражды, а потому, что не здороваются с трактористом, когда идут по своим делам.

А тут стал.

Он останавливал машину, опускал стекло и говорил:

— Здравствуй, Лыткин.

— Здравствуйте, Аркадий Павлович.

— Как там третий комбайн?

— Собираем.

— Ну давай.

И ехал дальше.

Это продолжалось всю весну, и это было хуже любой вражды, и я так и не понял до конца, чего в этом было больше — страха, расчёта или обыкновенной человеческой неловкости от того, что он при трёхстах свидетелях ударил парня в скулу и сел на пол.

Двигаться начало в марте, и двигалось оно совершенно не так, как я думал.

Первым ожил Кочергин.

Пал Иваныч, которому решение собрания про фактическое предъявление легло на душу, как ложится на душу человеку то, чего он ждал двадцать лет, — Кочергин развернул на складе такое, что через месяц его ненавидело всё хозяйство.

Он требовал предъявлять.

Списываешь подшипник — принеси старый. Списываешь ремень — принеси обрывки. Нет обрывков — пиши объяснительную.

— Пал Иваныч, он в поле остался!

— Значит, поедешь и привезёшь.

— Он в грязи!

— Ничего, отмоется.

К апрелю у него в углу склада стояли два ящика с металлоломом, который он никому не отдавал, и он их берёг, и водил к ним комиссию.

Мужики выли.

А недостача по мастерской за первый квартал вышла ноль.

Вторым ожил Лобанов, и ожил он неожиданным способом.

Он завёл журналы.

С марта у него в кабинетике на бригадном стане появились три тетради: выход техники, расход горючего по машинам и наряды с расшифровкой. Он их вёл сам, своей рукой, каждый вечер, и требовал, чтобы механизаторы расписывались.

Мужики сначала не поняли.

— Иван Степанович, а зачем?

— Затем.

— Так вы ж сами в ноябре говорили — разговоры прекратить.

— Я и сейчас говорю: прекратить. — Лобанов не поднимал головы от тетради. — Разговоры прекратить, а писать начать.

Про собрание он со мной не заговорил ни разу — ни в феврале, ни потом, ни через год.

Мы с ним вообще с тех пор разговаривали только по делу, и по делу разговаривали хорошо.

Список ответственных Гена Пыжов вывесил в конторе восьмого марта, чем испортил бабам праздник.

Список был на трёх листах: пункт, срок, фамилия.

К концу апреля из тридцати одного пункта выполнено было девять.

Девять из тридцати одного.

Я это посчитал и сначала расстроился, а потом подумал, что в прошлом году из тридцати одного пункта было выполнено, скорее всего, три, и никто их не считал, потому что списка не было.

Крышу на старом коровнике перекрыли в апреле.

Перекрыли шифером, за одиннадцать дней, силами бригады. Сычёва по этому поводу пришла в мастерскую с трёхлитровой банкой сметаны и молча поставила её на верстак.

Стена в телятнике осталась в полкирпича.

Транспортёр навозоудаления запустили в мае. Вакуумного насоса к молокопроводу так и не пришло.

Домкрат привезли в марте.

Привезли по заявке, поданной в августе, — обыкновенным порядком, через «Сельхозтехнику», с отставанием на семь месяцев, и никакого отношения к собранию это не имело.

Просто пришёл.

Гидравлический, на десять тонн, в заводской смазке, в ящике из-под чего-то другого.

Сомов расписался, поставил его в кладовку и повесил бирку.

Я вышел из кладовки и пошёл к своему верстаку, и по дороге увидел, что у кладовки стоит Семёныч.

Он стоял в дверях и смотрел на этот домкрат.

Он ничего не делал — не трогал, не проверял, не спрашивал. Стоял и смотрел.

Потом повернулся и пошёл к себе.

Мы с ним про это ни разу не говорили — ни тогда, ни потом.

Тонька родила семнадцатого марта, в райцентре, в больнице.

Мальчик, три двести, назвали Андреем.

Я узнал от матери, которая узнала на ферме, и весь день ходил и не мог понять, что я по этому поводу чувствую.

Поздравлять пошёл через неделю, когда её привезли домой.

Пошёл с Мишкой и Гнидиным — так